Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 47 – Екатерина Насута

В той памяти не было места дому.

Матери… Елисей помнил ее запах, но не лицо… деду… в ней был смрад горящего дома и острый яркий аромат крови. Тогда, на заднем дворе, в поленнице, верно, и проснулась его вторая сущность. Тогда-то он, вслушиваясь в крики, осознал, что не столько боится, сколько желает оказаться там…

…среди волков.

И позже, в стае, он был своим.

А Ереме было плохо. Он понимал волков. И не боялся. Он позволял старой волчице, седой от носа до кончика хвоста, вылизывать себя. И принимал куски полупереваренного мяса. Волки щадили детенышей, чьи зубы были слишком слабы, чтобы управиться с жилистою лосятиной.

Елисею мясо нравилось.

И лес постепенно становился домом. А потом его из этого дома выгнали. Дед велел уходить. Его, наверное, тоже обманули. Если бы сказали правду, про жреца и заклятья, про запертую, но живую волчью суть, он бы не позволил забрать Елисея.

Он бы подарил ему другое имя.

Волчье.

Елисей сел, прислушиваясь к дыханию братьев. Еська приоткрыл глаз, но, убедившись, что чужих нет, вновь ушел в полудрему. Он самый чуткий, пожалуй.

Ерема повернулся на живот, обнял подушку и во сне поскуливал. Все-таки он тоже был немного волком. Что ему снилось?

Уж не охота ли?

Тропа, что ложится под лапы шелковой лентой. След зверя. Голос стаи. Ощущение, что ты – не сам по себе, но часть чего-то несравненно большего. Елисей усмехнулся: этак думать мог лишь человек, волки не были склонны к философствованиям.

Евстя дергал ногой. Никак выплясывал с очередным медведем…

Егор и во сне был мрачен, серьезен.

А вот Емелька улыбался, и так светло, что Елисей ощутил острый приступ зависти. Он давно уже разучился радоваться.

Он полежал еще немного, осознавая, что сон уже не придет. И тогда решился.

Чем до утра маяться, не лучше ли пройтись… гулять одному – неразумно, но… он устал быть разумным. И луна звала.

Елисей умел ступать бесшумно. И Еська, спавший у самой двери, не шелохнулся, когда дверь – спасибо, Хозяину, не подвели старые петли – отворилась. Сквозняк скользнул по босым ногам, словно ластилась ночь.

Покорная.

Тихая.

Звезды рассыпала густенько, что белоцветы в весеннем лесу. И луна… вот, руку протяни, крупная, круглая. Висит, усмехается. Мол, думаешь откупиться малою кровью, царевич? Не будет такого…

Елисей ступил на землю.

Прислушался.

Просыпается… немного осталось и прорастет травой, зеленою да ершистой. Там и одуванчики раскроются, иные цветы. Волки не любуются цветами. Они их вовсе не видят.

А человеку можно.

Сейчас он не знал, кем хотел бы быть больше. Но в кои-то веки обе сути его требовали одного – движения. И Елисей подчинился. Сначала шагом, неловким, неуклюжим, потом – бегом… воздух холодный. Дождь начался.

И хорошо.

Грязь липнет к босым ногам, но он, Елисей, остановиться не способен. Он сам не понял, как вышел на тропу.

Один.

В кои-то веки – один.

И, задрав голову, Елисей завыл. Он знал, что на клич его не отзовутся волки, но… пускай. Ему просто нужно было рассказать… Он стоял, взывая к богам ли, к людям, к стае, которая приняла бы его, пока песня не оборвалась сама собой.

— Что, совсем тяжко, волчонок? – спросил кто-то.

И Елисей крутанулся на месте.

— Хвост ловишь? – со смешком поинтересовались.

Кто бы ни говорил, подходить близко он не рискнул.