Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 37 – Екатерина Насута

— С-сволочь, – просипел Елисей и голову вывернул, губы о плечо вытирая.

— А кто ж спорит. – Егор отвернулся к стене, уставился на раков.

— Седмицу простояли… и уехали. Напоследок царь за службу верную пожаловал шубу соболью да перстень с зеленым камнем… и велел забыть обо всех обидах, как то Божиней заповедано. Мол, простившим свыше воздастся.

Елисей сплюнул, но мешаная с кровью слюна потекла по подбородку. А когда Еська дернулся, чтобы вытереть, то отвернулся, не дал, буркнул:

— Я сам… скоро… погоди.

— Да. Недолго уже осталось. С того случая все пошло не так… Яснолика сделалась мрачна, нелюдима. По волкам своим горевала. Боярин пить стал. Так его попускало. Хозяйство попустил совсем… дворня разбежалась… кто сам, кто добра прихватив. Что чужое горе, когда свою жизнь ладить надобно? В положенный срок разродилась молодая боярыня. Двойней. Радость не радость, горе – не горе…

Елисей с трудом оторвал руку от пола, провел рукавом по лицу.

— Может, стоило ей детей в лес вынести… или в колодец… или еще как… А она не бросила. Нянек отыскала, мамок… ожила будто бы. За хозяйство взялась. За отцом ходила…

— Я ее помню.

— Ага, конечно, помнишь… у него память особая. Я вот врать не стану. Не помню ничего… разве что как дед Архип нас драл за горшки битые. Агафья же пряники после совала, успокаивала. Сколько нам было? Три?

— Четыре.

— Тогда-то мыслилось, кончились беды. Сколько ж можно горя на один дом выплеснуть?

Много.

И слышала я от бабки, что иные дома бывают, будто бы милостью Божини обделенные, что достаются им лишь беды да напасти, а отчего – никому не ведомо.

— Нам пятый год пошел, когда усадьба запылала. Перед тем приезжал человек в деревню, выспрашивал все про боярина, про матушку. Про то, откуда у незамужней боярыни дети взялись, про царя, вправду ли был и когда… ему рассказывали. Отчего ж не рассказать… а седмицы не прошло, как уехал, и выбрались из лесу лихие люди. Это я уже и сам помню… хорошо

— Волки…

Елисей с трудом подтянул левую ногу к груди и принялся тереть мышцы. Небось задеревенели.

— Да, братец… если бы не волки, были бы мы с тобой… точнее, не было бы ни тебя, ни меня. – Ерема старательно отводил взгляд. Не впервой ему было видеть что скрюченные пальцы на братовой руке, что упрямое, но при том болезненное выражение его лица. – Волки выли… дед Архип все повторял, что не к добру это. А нянька молилась. Я же… я понять не мог, что страшного. Мне волчьи песни были по душе… баюкали…

— Они из лесу вышли. Конники. Две дюжины… лихие люди… как же… видывал я разбойников. – Елисей перешел к правой ноге. Тер он ее зло, едва ль не драл скрюченными пальцами. – Оборванцы. Голодные. Одичалые. В лесу лошадь – роскошь… и обуза… ее кормить надо… за ней ходить надо… ее скорее сожрут, чем… а эти – все верхами.

— В личинах.

— Призраки… слету стрелами… выкосили… людей мало… пяток холопов… девки, маме на хозяйстве помогавшие… этих не убили сразу… забавлялись… дед наш… он пьяный был, но вышел, заступил дорогу… а его слету палашом. Покатилась голова.

— Мы к волкам сбежать хотели, – виновато произнес Ерема. – Они же звали… Агафья, нянька наша, все говорила, что у волков – не как у людей. Любопытно стало глянуть. Мы и дождались, пока заснет. Выбрались во двор… видели…