Онлайн книга «Внучка берендеева. Второй семестр»
|
Платок шелковый на плечах ее – что крылья предивные, и синие, и зеленые, и красным сверкают. Гляди – не наглядишься. Люциана хороша, но куда ей до Светозары? Та на свет родилась, что солнцем поцелована была. Волос – золото живое, глаза – мед гречишный темный. Кожа бела, румянец горит… и сама-то, словно птичка, весела… …ах, не вышло бы беды. …зачастил батюшка в терем царский. Чего ради? Не говорит. Не простил еще старшую своевольную дочь, которая из дому родного сбежала, род опозорила. Чего ей не хватало? Ведь и холили, и лелеяли, ни в малом, ни в большом отказа не знала. Так почему же… И как объяснить, где найти слова правильные, чтоб рассказать: тесно Люциане в тереме, душно, будто на шею хомут узорчатый возложили, лентами перевили и думают, ей это в радость. Жених был? Был… пускай… знатен, молод и хорош, батюшка-то дочерей любит, заботится по-своему, потому и зол ныне. И вновь же не видел, что пусты у молодца глаза, а на сердце – только власть и золото. А Люциане этого не надобно. — Ой, и глупости ты говоришь. – Светозара поправила платок. – Зачем мне Акадэмия? — У тебя дар яркий, ярче моего… — И что? Я не хочу… я замуж пойду… батюшка сказывал, только это тайна… поклянись, что никому, Люцианушка… — Никому. — Чтоб тебе землю есть, если проговоришься! — Света… — Нет, скажи… — Чтоб мне землю есть, если проговорюсь… Раскрылись крылья-платок. И сомкнулись. Спрятали память. Я спешно отвела взгляд, да… не укрыть от Люцианы Береславовны, что видела я… — Опасный у вас дар, Зослава, – произнесла она, однако же холоду в голосе ейном я не услышала. – За иное ненароком виденное и головы лишиться недолго. Я только вздохнула. — Вам стоит научиться контролировать его. — Я пытаюся… — Пытаюсь. Пожалуйста, говорите правильно. В конце концов, есть все-таки шанс, что вы дотянете до диплома. И не молчите… или молчите. Я помогу. Итак… вы у нас девица деревенская. Здоровая. К обморокам, истерикам и прочим проявлениям нервической болезни не склонная. Да и сон ваш, помнится, не так давно был весьма даже крепок… Я запунцовела. Ох, стыд-стыдоба. Но я ж не виновная, я всю ноченьку над книгою продремала, сиречь, просидела, силяся в заклятиях начертательных разобраться. После-то Архип Полуэктович нас на полигону погнал, чтоб, значится, были мы бодры… только у меня после ноченьки бессонной какая бодрость? Вот и вышло, что слушала я Люциану Береславовну. Слушала. И сама не заметила, как придремала. Да так, что, Еська сказывал, похрапывать стала. Но это илжа есть, потому как немашечки за мною этакой беды. Берендеи, они вовсе и не храпучие. Главное, что очнулася я с тиши тихой… и узрела над собою Люциану Береславовну да с лозиною. Думала, этою лозиною она меня и перетянет. Ан нет, обошлося. Сказала только, чтоб спала я в своих покоях, а не прилюдно. Мол, тогда сон слаще будет. — И подумалось мне, что, конечно, могу и ошибаться, но… зелье-то интересное, на волчьем корне и с вязельника листом вареное, с полынью и просвирником. Такое нервические барышни не принимают. От и вправду, просвирник, пусть и зело пользительная трава, которая и от беспокойствия, и от телесной немочи иной спасает, и от слова дурного, от сглазу, от многого сподмогнет, только вот просвирник – трава мужская, в женском теле от нее слабость приключится способная. |