Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 133 – Екатерина Насута

— А ты…

— И я поберегусь… кому я нужна, Архипушка? Девка – не девка, баба – не баба… магичка-неудачница.

— Зря ты…

— Знаю, что говорю… наверное, потому и злюсь, что твоей Зославе Божиня силы полною мерой отмерила, а мне вот… огрызки одни… ни себе помочь, ни Любаньке…

— Мне ты помогла.

— Да… великое дело, это и деревенская знахарка сумела бы… ты с Милославой осторожней. Ее, конечно, Мишенька спас, укрыл, да… он у нас честный очень. Не стал бы таиться. И знает она правду. Или то, что правдою считает. Поэтому приглядывай… и будь осторожен.

— Буду.

— И ему тоже скажи… а черемуха в этом году рано зацветет. Как ты думаешь?

Я тронула пальцем шелковую дорожку.

Сила?

Силой-то Божиня и вправду наделила. Да только что с той силы? Не больно-то она нынешнею ночею помогла. Да и прежде… и коль повторится все, то сумею ли помочь?

Не продлит моя сила бабке годы.

Не вернет Арея, коль сам не справится.

Не залечит боль Велимиры… и не разломит кольцо Елисеево… да память Евстигнееву не воротит. Так что с нее толку?

Если б кто спросил Ерему, чего ему для счастья надобно, Ерема знал бы, чего ответить – свободы. И пусть сам он не был настолько волком, как брат, но все одно несвободу свою осознавал остро.

С того дня, как…

— Читаешь? – Человек появился в библиотеке, вновь подгадав время, когда Ерема остался один.

В библиотеке нравилось.

Тихо.

И пахнет книгами.

Бумагой. Терпкий сладковатый запах. Еще чернила. Люди, которые где-то рядом, но все ж наособицу. Библиотека при Акадэмии огромная, в ней легко затеряться.

Или представить, что затерялся.

Остался в кои-то веки один.

Нет, где-то рядом листает очередной толстенный том Емеля, но для него книги – святое, и не читает он, будто душою в сплетение букв уходит. Возвращается просветленный, счастливый. С чего – спрашивать бесполезно, если и ответит, все одно не поймешь.

С Еремой не так.

Книги – это предлог. И порой кажется, что остальные распрекрасно сие разумеют, но позволяют Ереме передохнуть.

Хотя бы несколько минут одиночества, это уже много.

И мало.

Даже здесь Ерема слышал отголоски братовой боли.

Устал.

От муки. От неспособности закрыться. От стыда – он лишь эхо слышит, а каково приходится Лису? И от тоски чужой, навязанной… от… от всего.

А тут еще этот.

Эта?

Ерема не мог бы точно сказать, мужчина стоит за спиной или женщина. Да и… какая разница?

— Уходи. – Важно было лишь, что этот человек, кем бы ни был он, крал то малое время одиночества, когда Ерема мог представить, что он свободен.

— Мне подумалось, ты захочешь поговорить?

— О чем?

Ерема провел ладонью по шершавому листу, пытаясь вспомнить, о чем же книга.

О заклятьях зельных?

О зельях вовсе, а не о заклятьях?

О тайных знаках, навроде того, что теплом отзывается на прикосновение?

— О том, что с вами будет, с тобой и с братом. Как скоро вы сойдете с ума? То, что с вами сделали, незаконно.

Ерема знал. Но он дал согласие, когда спросили. А потому, кого еще винить?

— Ты был молод. Растерян. И когда человек, которому ты безусловно доверял, сказал, что без этого обряда твой брат умрет, ты согласился. Как ты еще мог поступить?

Отказаться.

Позволить Лису вернуться в стаю. Так было бы лучше для обоих, это Ерема понимает. Теперь. А тогда… тогда сама мысль о разлуке казалась предательством.