Книга Развод. Я заслуживаю быть счастливой, страница 89 – Элли Лартер

— Нет, — я качаю головой, чувствуя неловкость от того, что он, в общем-то, намекает на свидание. — Мы ничего никуда не перенесем, Иннокентий Иванович. Никогда. Я искренне надеялась, что за лето вы остынете ко мне...

— Ну что вы, как можно! — перебивает он.

— Но этого, судя по всему, не произошло, — я киваю. — И я вынуждена сказать честно и прямо: нам с вами не по пути. Поначалу я думала, что что-нибудь получится. Вы были тактичным и заботливым. Потом поняла, что нет, увы, но не могла признаться, потому что считала вас другом и вообще прекрасным, порядочным человеком. Боялась обидеть. Но потом... потом я узнала, что это вы отправили компромат попечительскому совету. И с этого мгновения мое отношение к вам изменилось. Я понимаю, какими были ваши мотивы, но не принимаю этого. Я считаю, что это было ужасно...

— Но вы ведь на тот момент уже знали про измены! — не понимает Иннокентий Иванович моего недовольства. — Я лишь помог вам избавиться от мужа-предателя!

— Вы вмешались в чужую личную жизнь, чтобы получить пользу лично для себя, — говорю я. — И это непростительно. Я хочу, чтобы отношения между нами снова были исключительно профессиональными... особенно если вы хотите остаться работать в этой школе.

— Марина Максимовна, вы меня обижаете! — вскрикивает он и вдруг вцепляется пальцами в мой локоть.

От неожиданности я вскрикиваю, и в этот момент рядом с нами появляется Роман Валерьевич:

— Отпустите ее немедленно!

Увидев Марину Максимовну, я направляюсь к ней, но на половине дороги притормаживаю, замечая, что она не одна. С ней рядом стоит Иннокентий Иванович, и они о чем-то разговаривают.

Я останавливаюсь немного в стороне, время от времени бросая взгляды, чтобы подойти, как только они закончат.

Понимаю, что разговор неприятный: у Марины Максимовны между бровями — вертикальная морщинка, полная тревоги. Да и голос — издалека слышу, — немного подрагивает.

Я сразу догадываюсь, о чем они говорят.

Марина Максимовна еще в конце мая призналась мне, что это Иннокентий Иванович отправил тогда фотографии Виталия Сергеевича и Алины Игоревны попечительскому совету...

— Надо его уволить, — сказал я сразу.

— Не надо, — попросила она. — Он в этой школе десять лет преподает, ему будет сложно устроиться куда-то с нуля...

— Но он нарушил школьный устав... не говоря уж о том, что он и административный кодекс нарушил, и личные границы других людей...

— Знаю, — кивнула она. — Но я хочу попробовать быть к нему милосердной. Я поговорю с ним, и надеюсь, он больше никогда не будет так делать...

— Надеюсь, — я пожал плечами.

Да, я — директор, но она на тот момент уже почти что была полноправным владельцем школы, и ее мнение имело вес.

Я решил, что если Иннокентий Иванович впредь будет вести себя хорошо — как и все десять лет работы до этого, — то можно простить его и не увольнять за один-единственный проступок... к тому же, обусловленный чувствами.

Вот только в мае Марина Максимовна, кажется, так с ним и не поговорила.

Летом тоже.

И только теперь, первого сентября, решилась.

Да, пора бы.

И она говорит, причем весьма решительно, хотя Иннокентию Ивановичу и не нравится этот разговор.

— Я понимаю, какими были ваши мотивы, но не принимаю этого. Я считаю, что это было ужасно...