Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 29 – Tommy Glub

Мы с Ермаковым переглядываемся поверх ее головы. В темноте, разбавленной только голубым светом ночника, я вижу лишь контур его лица. Блеск глаз. Тень, залегшую между бровей.

Что-то проходит между нами. Молча. Без слов. Понимание? Страх? Облегчение от того, что не один?

— Нужен компресс, — говорю одними губами, почти без звука. — Холодный. И питье.

Он кивает. Встает — осторожно, чтобы не качнулось кровать. Выходит.

Я осторожно укладываю Машу обратно на подушку. Она хнычет, тянется ко мне — руки вслепую ловят воздух.

— Тшш, маленькая. Я никуда. Никуда не денусь.

Глажу ее по голове. Мокрые пряди под пальцами. Горячая кожа.

Ермаков возвращается с полотенцем и стаканом воды. Передает мне. Наши пальцы соприкасаются — коротко, случайно.

Я отвожу взгляд. Слишком быстро.

Кладу компресс Маше на лоб. Она вздыхает — облегченно, тихо. Морщинка между бровями разглаживается.

— Так делала Катя, когда Маша болела, — говорит Ермаков. Тихо, почти себе. Голос — глуше, чем обычно. — Мокрое полотенце. Бульон. Сидела рядом часами.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Слова кажутся неуместными, лишними. Это его боль. Я не имею права говорить об этом.

— Она бы вас одобрила, — добавляет он после паузы. — Женя.

Женя.

Не Евгения.

Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня — серьезно, устало, как-то... мягко? Без привычной стены. Без дистанции.

В груди становится тесно.

— Спасибо, — говорю. Голос — хриплый. — Это... много значит.

Он кивает. Еле заметно.

Мы сидим рядом — я на краю кровати, он на стуле, который придвинул ближе. Так близко, что я слышу его дыхание. Мерное. Ровное. Успокаивающее.

Меряем температуру каждые пятнадцать минут. Меняем компресс. Поим Машу водой, когда она просыпается — сонная, капризная, сразу засыпающая снова.

Тридцать девять. Тридцать восемь и семь. Тридцать восемь и пять.

Падает. Медленно, но падает.

С каждым измерением что-то отпускает в груди. По чуть-чуть. По градусу.

Где-то между третьим и четвертым измерением Ермаков уходит за чаем. Я слушаю: вот щелкнул чайник, вот звякнули чашки, вот снова шаги.

Возвращается с двумя чашками. Пар поднимается в холодном воздухе детской.

— Держите.

Беру. Пальцы — ледяные — обхватывают горячий фарфор. Пью маленькими глотками. Горячий, сладкий — он добавил сахар, хотя я не просила. Откуда знает, что я пью с сахаром? Или просто угадал?

— Вам нужно поспать, — говорит он. — Вы же весь день на ногах.

— Вы тоже.

— Я привык.

— И я привыкну.

Он хмыкает. Почти усмешка — уголок рта дергается.

— Упрямая.

— Это не упрямство, — возражаю. — Это... — не нахожу слова. Оно вертится где-то на краю сознания, ускользает. — Не знаю. Не могу уйти, пока ей плохо.

Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Взгляд — тяжелый, теплый. Я чувствую его кожей, затылком, позвоночником.

Потом отводит глаза. Первым.

— Тогда хотя бы пересядьте в кресло. Оно удобнее.

Кресло стоит в углу, большое, мягкое. Обитое чем-то бархатистым на ощупь — бордовым или темно-синим, в полумраке не разобрать. На спинке — плед, свернутый аккуратным валиком.

— Ладно.

Пересаживаюсь. Ноги подбираю под себя. Кресло принимает меня — мягко, почти ласково. Мышцы ноют от долгого сидения, и только сейчас я понимаю, как устала.

Ермаков остается на неудобном, жестком стуле.

Мы молчим, слушая дыхание Маши. Ровное. Спокойное. Наконец — спокойное.