Книга С Новым годом!, страница 28 – Юлия Зубарева, Ирина Валерина

Но вот за одну ночь пришла нежданная оттепель и растопила хрустальные замки зимы, превратив их в слякотные руины. Лёгкий морозец, обещавший искристый праздник и пушистый, хрусткий снежок под ногами — всё это сдулось, осело перед самым Новым годом под натиском тёплого, влажного ветра. Сначала было очень весело: длинные, как шпаги, сосульки с крыш плакали крупными каплями, и можно было, поймав их, звякать по подоконникам, будто по хрустальным фужерам, поднимая тост за уходящий год. Но эта игра быстро наскучила. Никому не было дела до их деликатного, одинокого перезвона, тонувшего в чавкающем гуле города.

Люди, казалось, впитали в себя всю сырую гнетущую тяжесть этих дней. Они ходили, ссутулившиеся, хмурые, их промокшие ботинки противно чвякали по раскисшему снегу. Люди хрипели в телефоны, жалуясь на погоду и дела, и хлюпали носами, подхватив простуду. Город наполнился унылыми звуками: глухо, с мокрым вздохом, плюхали шины по дорогам, утопая в коричневой каше из снеговой грязи и едких реагентов. Воздух стал вязким, тяжёлым, пропитанным влажным смогом, и совсем не держал лёгкое, звонкое «дзыынь» — звук падал в эту жижу, не долетая и до угла.

Даже первая городская красавица-ёлка, недавно сиявшая как символ чуда, безнадёжно поникла. Её зелёные ветви, когда-то пушистые и нарядные, обрели унылый, растрёпанный вид. Мокрая мишура висела тусклыми, безжизненными петлями среди мутных, заплаканных шаров. Гирлянды, что должны были дарить свет, лишь уныло мигали вразнобой с ленивыми уличными фонарями. Их неровный свет не освещал, а скорее сгущал промозглый мрак городских улиц, подчёркивая тоску этого бесформенного, растаявшего времени

Звон, обессиленный и промокший, метался по серым улицам. Он тщетно тыкался в закрытые окна, за которыми манил тёплый, жёлтый, недосягаемый свет домашних гнёзд. Пытался спрятаться в дверных колокольчиках ночных магазинов, но и это убежище оказалось фальшивым — китайские подделки отзывались глухо, их бряканье от сквозняка было пустым, жестяным, и они безбожно фальшивили, путаясь в тональности, словно пьяные музыканты.

Предпраздничное утро не принесло облегчения. Оно висело над городом серым, холодным, ватным туманом, который скрадывал не только очертания домов, но и сами звуки, и ту лёгкую радость, которую ещё пару дней назад так вольно было разносить в высоком и морозном небе. Потерянный, промокший насквозь, Дзынь-Боом поплёлся было за стайкой синичек — единственных, кто ещё пытался издавать что-то звонкое. Но нахохлившиеся птицы искали не игр, а спасения; они прятались под карнизами, и их тревожный писк был полон одного: стремления уцелеть.

И тут звону почти повезло: случайный прохожий, шаркая по луже, бомкнул ногой по железному баку у помойки. Но и это обернулось неудачей: жадная, ненасытная морось, словно вата, проглатывала все звуки, глушила их, придавливала к земле, к этой чавкающей грязи, не позволяя взлететь даже мысли. Родившийся было гулкий удар утонул, не успев отзвучать, растворился в общем мокром удушье, оставив после себя лишь ощущение безнадёжной тишины.

Деловитые городские галки давно уже с вожделением приглядывались к звонкому «дзыню». Они прекрасно помнили, как ещё несколько дней назад он весело и задорно разливался над крышами, заливисто смеялся, озорно звенел капелью. В прошлые разы шумный дух был неуловим: выскальзывал из цепких лап, проносился ветерком мимо распахнутых клювов — и вся стая, подняв гвалт, только заполошно металась по холодному синему небу, стараясь поймать ускользающую диковинку.