Книга С Новым годом!, страница 30 – Юлия Зубарева, Ирина Валерина

— Синельникова, мы вас ждём. Хватит на холоде распеваться — связки застудите, — суровый голос преподавателя прогудел из-за створки двери, и сильная рука почти что втащила обалдевшую, сияющую будущую приму в тёплое нутро училища.

За её спиной, на улице, надрывались птицы, потеряв в пылу драки своё разорванное сокровище.

А тяжёлый, гулкий «боом», оставшись без своей высокой, серебряной половинки, которую так бестолково подрали ненасытные галки, камнем упал на мокрый тротуар прямо под ноги прохожим. Те, не замечая, глухо «боомали» им своими громоздкими зимними ботинками, подбитыми металлическими набойками.

Он перекатывался по асфальту, цепляясь рваными, неуклюжими краями за грохот канализационных люков, вздрагивавших под колёсами машин, за назойливое дребезжание трамвайных рельс у остановки. Глухо стукнулись друг о друга в сумке спешащего человека бутылки шампанского — но «боом» уже выскользнул из этого хаоса, медной монеткой провалился сквозь прутья водосборной решётки, туда, вниз, к металлическим корням города.

В этом переплетении узлов и могучих звуков подземного органа «боом» мигом почувствовал себя дома. Там, в гуле земли, он наконец обрёл покой и братьев по голосу. Долго ещё потом сантехники и работники водоканала с удивлением рассказывали, что старые трубы взялись гудеть как-то глубоко, по-особенному мощно.

Концерт задерживался. Каждая минута ожидания растягивалась в липкую, бесконечную вечность. Маринка искусала губы до крови, боясь шевельнуться и спугнуть это хрупкое, свежеобретённое счастье. Она тихонько, про себя, почти беззвучно, тянула верхнюю ноту, вслушиваясь в каждую вибрацию, привыкала к этому ангельски чистому, нежному звучанию, по крупице приращивала к себе заново рождённый голос.

Зал жил своей, отдельной жизнью, наполняясь нетерпеливой симфонией предконцертной суеты. Протяжно, на одной низкой ноте, гудели остывающие батареи, будто настраивающийся духовой оркестр, лениво и разрозненно готовящийся к выступлению. Где-то скрипнула дверь, и ножки передвигаемого стула коротко и визгливо «подтянули лады» деревянных струн крашенного масляной краской пола. Высокое жюри, преподаватели, сокурсники и их родные гудели, как потревоженный улей, а директор в сторонке, хмурясь, вполголоса совещался с вызванным сантехником из-за прорвавшейся в подвале трубы.

И тут её преподаватель по вокалу, прошедший сотни таких вот нервных предконцертных пауз, решительно шагнул к организаторам. Без лишних слов он почти что вытолкнул Синельникову вперёд вне очереди. Ему было очевидно: протяни он хоть лишнюю минутку — и девчонка, эта тонкая, трепетная душа, от переживаний вообще без голоса останется. «Тонкая душа, нервная, — мелькнуло у него в голове с привычной смесью усталости и отцовской грусти. — Сколько их прошло через мои руки… И сколько ещё пройдёт?»

И началось, и воспарила Маринка... Рояль блестел чёрным лаком; открыв пасть, осторожно трогал пожелтевшими от времени зубами-клавишами нежные пальчики пианистки. Музыкальный зверь просыпался, чувствуя под собой нарастающий гул далёкого тяжёлого колокола, который откликался ясным низким звоном, а стоящая рядом живая свирель человеческого голоса поднималась выше и выше по нотам.

Казалось, что здание резонирует камертоном от подвала до железного конька крыши. Звук ставший объемным, цельным, на короткие мгновения гармонии расходился невидимой волной, накрывая и заполняя собой простуженный город, возвращая надежду на снежную зиму и веру в чудеса.