Книга Во сне и наяву, страница 71 – Юлия Зубарева

Пахнуло ветром от знакомых черных крыльев. Иннокентий приземлился на Лизино плечо, а вдали послышался вороний гай.

— Ты нашел свою стаю? Мы их освободили?

— Кар! — довольно ответил вещий птиц.

— Я не могу до нее достучаться. Она где-то здесь. Скрытая от всех. Где-то внутри своего самого глубокого сна.

Черный ее приятель клюнул Лизу в протянутую ладонь и нетерпеливо переступил лапами.

— Нам пора?

— Кар! — теперь еще более настойчивый удар клювом.

Тут действительно нечего больше делать. Послание она передала, а услышали ее или нет, здесь никто не знает кроме самой Ольги. Лиза проскользнула в сознание своего пернатого брата, взмахнула крыльями, поднимаясь над полом, и внезапно увидела окружающее место его глазами.

Вся гора сияла мягким живым светом, она была пронизана драгоценными жилами, как корнями, как венами с пульсирующим подвижными всполохами. Внутри каменной утробы, как внутри матери, свернувшись, спала девушка. В коконе из сияния, падающего сверху, без труда проходящего сквозь камень.

Ворон облетал это чудо по спирали вверх и вверх. Зрелище завораживало. Это было невыразимо прекрасно и одновременно поражало своей скрытой мощью. «Внутреннее сосредоточение», — появилась чужая мысль. Это даже не память, а духовное начало, исток. Столб света пронзал туманную высь, как прямая связь с вселенной, а птица летела все выше, пока не пропало в тумане это видение сияющего любовью убежища души.

— Полетели домой, — попросила ошеломленная Лиза.

Сюда она никого приводить не будет, это не место для экскурсий. Это слишком личное. С Ольгой все будет хорошо, но захочет ли она просыпаться, будет зависеть только от нее самой.

Как передать столкновение с настоящим чудом, божественным проявлением, взглядом вечности? Одно воспоминание о сияющей вселенной истока чужой души вселяло в Ходящую по снам такую спокойную веру в собственные силы, что никому ничего передавать она больше не собиралась. Не надо ничего доказывать, она такая как есть. В груди ярко горел образ чужого сосредоточия, рядом с ним сомнения в собственном даре и выборе пути были бессмысленны. Ты там, где ты есть. В тебе таится самая большая драгоценность мира, не растеряй себя. Сохраняй внутренний свет. Живи.

Открывая глаза в своем маленьком бревенчатом углу с печкой, Лиза больше не видела старой рамы с мухами между стекол, трещин в печном боку, скрипучего пола. Все было так, как надо и никак иначе.

— Эдак и до буддизма недалеко.

Стряхнула с себя это блаженное состояние духовного озарения.

— Стану йогом, буду праной питаться и в Бодхисаттвы запишусь в порядке живой очереди.

Из кухни раздавался божественный запах горячих блинчиков, политых сливочным маслом, и это было лучше всех перерождений душ и поисков высшего смысла.

— Гатэ, гатэ, парагатэ… — напевала Елизавета, совершая свои омовения над алюминиевым тазиком. Обновленная и умытая как ясноокая Аврора выплыла на кухню. Там колдовала над бабкиными сковородками Елена Щедрая, и запах блинов был настолько разлит в весеннем воздухе, что даже приоткрытое окно не давало ни малейшего шанса на сопротивление. Надо было схватить самый верхний горячий, сочащийся маслом блин и только потом, обжигаясь, стараясь проглотить его целиком как чайка, прокаркать: «Доброе утро!»