Книга Месть пышки, или Как проучить босса, страница 23 – Юлия Обручева

И я понимаю, что прогулка в саду действительно оказалась смертельно опасной.

Потому что прямо сейчас мой ледяной босс намерен нарушить все пункты нашего корпоративного устава за один раз. И я, кажется, совершенно не против.

Мерное, усыпляющее гудение двигателей самолета заполняет салон, окутанный интимным синим сумраком.

Я полулежу в широком кожаном кресле бизнес-класса, которое сейчас кажется мне единственным островком справедливости в этой безумной вселенной.

В руке покачивается бокал с ледяным напитком — пузырьки колко бьют в нос, напоминая о том, что контракт на двести миллионов уже подписан.

А по правую руку от меня... сидит человек-катастрофа.

Роман Викторович молчит уже второй час. Его пиджак брошен на соседнее сиденье, рукава рубашки закатаны, ворот расстегнут.

Он не смотрит ни в иллюминатор, ни в меню. Он смотрит на меня в упор. И от этого взгляда внизу живота начинает ворочаться что-то горячее и пугающее, что я три года старательно заливала ледяным сарказмом.

— Люся... — его голос, обычно стальной и хлесткий, сейчас звучит как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Посмотри на меня. Пожалуйста.

Я медленно поворачиваю голову. В полумраке его глаза кажутся почти черными, в них — пугающая, непривычная беззащитность.

— Я внимательно слушаю, Роман Викторович, — чеканю я, и мой голос звенит, как дорогой хрусталь. — Вам нужно забронировать столик для Элины в эконом-классе? Или, может, напомнить, что 31-е место у туалета — это отличная площадка для медитации, как вы изволили выразиться в Москве?

Он морщится, словно я ударила его наотмашь.

— Прекрати. Прости меня. Я... я вел себя как последний ублюдок. За все. За самолет, за Элину, за каждое слово, которое я выплюнул в твой адрес.

Я ставлю бокал на столик с нарочитым стуком. Месть — это прекрасно, но я хочу правды. Настоящей, непричесанной правды.

— «Прости»? — я прищуриваюсь, чувствуя, как внутри взрывается накопившаяся за годы обида. — Одно слово против трех лет планомерного уничтожения? Вы ведь не просто ошибались, Роман. Вы выжигали из меня профессионала, вы высмеивали мою внешность, вы топтали мою самооценку с таким наслаждением, будто это приносило вам радость. Почему?

Я подаюсь вперед, сокращая дистанцию до опасного предела. Между нами только запах его дорогого парфюма и электричество, от которого кажется вот-вот заискрят подлокотники.

— Зачем вы меня мучили? Если я такая «неформатная», «неуклюжая» и «позорящая имидж» — почему не уволили? Почему таскали за собой по всем странам, заставляя работать на износ, а потом швыряли в лицо эти подачки в виде премий, сопровождая их очередным ядом?

Роман замирает. Я вижу, как на его виске бьется жилка. Он выглядит как человек, который только что проиграл сам себе в шахматы.

— Потому что я влюбился в тебя в ту самую секунду, когда ты впервые вошла в мой кабинет с этим своим чертовым резюме и взглядом, в котором читалось «пошел ты к черту», — выпаливает он, и в салоне будто выкачивают весь воздух.

Я забываю, как дышать. Мозг отказывается обрабатывать информацию.

— Что вы несете... — шепчу я, пытаясь нащупать опору в ускользающей реальности.

— Я влюбился, Зуева! — он почти рычит, и в его голосе столько боли, что мне становится страшно. — В твой невыносимый характер, в твой блестящий мозг, в то, как ты закусываешь губу, когда переводишь сложные термины... и в эти твои изгибы, от которых у меня руки дрожали три года!