Книга Месть пышки, или Как проучить босса, страница 19 – Юлия Обручева

Как только дверь захлопывается, в салоне воцаряется ледяная, почти физически ощутимая тишина. Элина, почуяв, что воздух наэлектризован до предела, забивается в угол и начинает с маниакальным усердием изучать свой маникюр.

— «Утренняя роса», значит? — голос Романа Викторовича звучит как скрежет ножа по стеклу. — «Солнце замолчало»? Зуева, ты где этой дешевой поэзии нахваталась? В бульварных романах, которыми зачитываются в эконом-классе?

Я изнуренно откидываюсь на кожаную спинку и закрываю глаза. Усталость наваливается бетонной плитой.

— Это называется «дипломатия», Роман Викторович. Если бы я просто сказала ему «нет» на его родном языке, мы бы завтра не в саду гуляли, а чемоданы в аэропорту паковали под конвоем. Скажите спасибо, что я не заставила вас по-братски его расцеловать в знак вечной дружбы.

— Я сам решу, за что и кому говорить спасибо, — отрезает он. Я кожей чувствую его тяжелый, немигающий взгляд на своей шее. — И колье... ты правильно сделала, что вернула. Оно было вульгарным. Совершенно тебе не по статусу.

— Разумеется, босс, — шепчу я, едва сдерживая ядовитый смешок. — Черный жемчуг — это такая безвкусица. Куда благороднее — 31-е место у туалета.

— Замолчи, Зуева.

— Слушаюсь, Роман Викторович.

Машина плавно трогается. Завтра — сад, сосны и финальный раунд за контракт на двести миллионов.

Но что-то подсказывает мне, что прогулка под пение птиц будет куда опаснее, чем ужин с хищными осьминогами. Потому что мой босс весь остаток пути не сводит с меня глаз, и в этой темноте я читаю не только пункты договора, но и жгучее, почти болезненное желание выяснить: насколько на самом деле «роса» принадлежит своему «солнцу».

Глава 10

Тишина в салоне лимузина не просто густая — она удушающая.

И эта тишина оседает на легких липким колючим пеплом, сдавливает горло, как тот омерзительный деликатес, которым меня сегодня пытали.

Я сижу, откинувшись на прохладную кожу сиденья, и чувствую, как в груди, прямо под рубашкой, тяжело и мучительно проворачивается раскаленный ком.

Я смотрю на Люсю.

Она закрыла глаза, прижавшись виском к тонированному стеклу.

В рваном свете проносящихся мимо неоновых витрин ее профиль кажется хрупким и очень усталым. Она измотана до предела. Разбита. И каждая глубокая тень под ее глазами — это целиком и полностью моя вина.

Внутри меня все орет о том, что я — конченый, непроходимый идиот. Патологический, трусливый кретин, чье раздутое эго только что едва не похоронило единственное, что имеет значение.

Десять лет я с маниакальным упорством возводил вокруг себя железобетонную крепость из глянцевых стандартов.

В моей системе координат все было примитивно, безопасно и стерильно: рядом должна быть женщина-аксессуар. Дорогая статуэтка. Тонкие запястья, хрупкие ключицы и пустые, покорные глаза, в которых послушно отражается моя исключительность. Я убедил себя, что этот холодный вакуум — именно то, что мне нужно.

А потом в мою выверенную модель мира ворвалась она.

Зуева. С ее убийственным интеллектом, языком, острым как лезвие самурайского меча, и… этими изгибами. И она свела меня с ума.

Я ненавидел ее. Ненавидел за то, что она в щепки разнесла мои планы и мой контроль.

Каждый раз, когда мой взгляд предательски зависал на ее чувственных губах или скользил по бедрам, туго обтянутым строгой офисной юбкой, меня накрывала слепая паника. Я до одури пугался этой дикой, первобытной, животной тяги, которая ломала мои ориентиры с хрустом сухих веток.