Книга Пышка против, или Душнилам вход воспрещен!, страница 17 – Юлия Обручева

— Какого черта... — хриплю я, пытаясь дернуться, но шелк только сильнее впивается в мышцы. Я намертво зафиксирован.

Над моим ухом раздается тихий, заливистый смех.

Я с трудом скашиваю глаза. Соня стоит передо мной на коленях.

Ее лицо находится в десяти сантиметрах от моего перевернутого, багрового от прилившей крови лица. В ее огромных глазах пляшут торжествующие бесенята.

— Какая... интересная интерпретация позы, Арбатов, — мурлычет она, откровенно наслаждаясь моим беспомощным положением. — Похоже на «Связанного медведя в период зимней депрессии».

— Развяжи меня, женщина, — угрожающе цежу я сквозь зубы, хотя звучит это совсем не страшно, учитывая, что я вишу вверх тормашками. — Иначе я клянусь, завтра в эфире я заставлю тебя жевать сырую куриную грудку.

Но Соня не пугается. Она придвигается еще ближе. Настолько близко, что я чувствую легкий аромат ее бурбонской ванили — тот самый, который бесил меня в студии, но сейчас почему-то бьет по нервам совершенно иначе.

— Ты неправильно распределил вес, Арбатов, — шепчет она с той же мстительной интонацией, с которой я вчера отчитывал ее за кривую спину на становой тяге.

Она протягивает руки.

Ее маленькие, прохладные ладони ложатся мне прямо на напряженный пресс.

Меня словно бьет током. Я резко втягиваю воздух, и ткань гамака врезается в ребра.

Соня медленно, провокационно скользит пальцами по моим бокам вверх, туда, где ткань перекрутилась на пояснице.

— Нужно расслабитьсщя... — ее голос падает до интимного шепота.

Она явно копирует мое вчерашнее поведение, возвращая должок с процентами. Ее пальцы задерживаются на моих ребрах.

— И довериться пространству.

Я сглатываю. В голове шумит — то ли от того, что я вишу вниз головой, то ли от близости ее рук и ее губ, которые сейчас находятся в опасной близости от моего лица.

Вчера в зале я контролировал ситуацию. Я был хищником, загоняющим добычу. Сегодня добыча связала меня розовым шелком и нагло играет на моих нервах.

— Если ты сейчас же меня не распутаешь, Соня, — мой голос садится до непривычно низкого, глухого рыка, — я за себя не ручаюсь. И мне плевать, что мы в храме лотоса.

Она замирает.

Смешинки в ее глазах внезапно гаснут, уступая место чему-то темному, глубокому и напряженному.

Мой вызов принят. Искры, которые сыпались между нами вчера, сейчас превращаются в настоящий пожар, готовый спалить эту студию дотла.

Она не убирает руки с моего пресса.

Ее взгляд скользит по моим губам, и я вижу, как она судорожно вдыхает.

Мы оба понимаем: еще одна секунда, и эта шуточная война перейдет в совершенно иную плоскость.

— Ладно, — выдыхает она, наконец разрывая зрительный контакт.

Ее голос слегка дрожит.

— Давай свои руки, великан. Будем спасать твою гордость. Завтра в эфире мне нужен живой соведущий, чтобы публично признать мое превосходство.

Соня

Понедельник подкрадывается незаметно и с размаху бьет меня по квадрицепсам невидимой бейсбольной битой.

Путь от лифта до студии занимает у меня в три раза больше времени, чем обычно. Моя грация покинула чат еще в субботу, где-то между десятым берпи и осознанием того, что у Арбатова невероятно красивые, сильные руки.

Сегодня я не порхаю.

Я передвигаюсь, как раненый пингвин, стараясь не сгибать колени. На мне объемный, пушистый свитер — моя надежная броня, под которой я прячу не только ноющие мышцы, но и совершенно растрепанные чувства.