Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 179 – Анна Христолюбова

* * *

От слёз лицо распухло, глаза превратились в щёлочки. Плакать Элен уже больше не могла — лишь вздыхала судорожно. Лиза сидела рядом, обняв её. Сама не плакала, только кусала бледные губы. Соня тоже приткнулась к Элен с другого боку, бледная до синевы и, казалось, вот-вот упадёт в обморок — матушка пригрозила высечь и отправить её на скотный двор, если выяснится, что Соня помогала Элен сообщаться с князем.

Так, обнявшись втроём, они и заснули.

Рано утром, ещё до рассвета, к крыльцу подали крытый возок. В окно Элен видела, как мужики грузили сундуки с вещами. Потом появилась фрау Шмулер. Кажется, ей не объяснили, что произошло — вид у гувернантки был растерянный. Она проводила Элен и Лизу в возок. Садясь в экипаж, Элен обернулась и увидела мать, стоявшую на крыльце. Лицо Евдокии Фёдоровны было землисто-серым. Казалось, она с трудом держится на ногах, тяжело опираясь на руку Петра Матвеевича. И Элен вдруг подумала, что матери только тридцать четыре года, а она смотрится старухой. Прислуга сгрудилась возле крыльца испуганной безмолвной кучкой, бабы крестились, мужики хмуро сдёрнули с голов шапки, точно покойника провожали. Где-то в толпе навзрыд плакала Соня.

Сёстры сели, следом в возок забралась фрау Шмулер, загикал кучер, погоняя лошадей, и повозка тронулась, набирая ход. За каретой ехало человек пять мужиков с ружьями — интересно, кого опасалась матушка, разбойников или князя?

Элен с тоской глядела на расплывчатые тени, проносившиеся за мутным слюдяным оконцем, и думала, что никогда ничего этого уж не увидит: ни дома, ни слуг, ни Петра Матвеевича, за ночь постаревшего лет на десять… Слёз больше не было, они сидели с Лизой обнявшись и молчали.

Сперва фрау пробовала читать им нотации, но вскоре поняла, что обычно вежливые и покладистые воспитанницы не обращают на неё внимания, и обиженно поджала губы, а после и вовсе заклевала носом.

Рассвело, унылый декабрьский день чуть осветил внутренности возка. Лиза молчала, не плакала, не упрекала, и от этого Элен было вовсе уж тошно, лучше б упрекала… Ведь не начни Элен прекословить матери, сделай вид, что покорилась её воле, и всё сталось бы по-другому: Филипп увёз бы её, а может, и Лизу тоже…

Теперь же всё пропало. Обе они окажутся в монастыре, и ни князь, ни Алексей Ладыженский так и не узнают, куда они делись…

— А помнишь, я тебе сон рассказывала? — Элен взглянула на сестру, та смотрела сквозь слюдяную дымку на унылые снежные дали. — Тот, что мне привиделся, когда Филипп раненый лежал? Ты тогда ещё сказала, что сны нечасто сбываются. Я ведь видела себя в монашеской рясе… Стало быть, тот сон вещий был…

Лиза ничего не ответила, только нащупала её пальцы и сжала. Руки у неё были холодные.

Серый унылый день перешёл в такой же беспросветный вечер. На ночь останавливаться не стали, поменяли лошадей и поехали дальше. Опустошённые и обессиленные, Элен и Лиза уснули, обнявшись и свернувшись клубочком.

На рассвете их разбудили выстрелы. Заржали кони, возок тряхнуло, и он завалился набок. Немка пронзительно заверещала. Не понимая спросонья, что происходит, Элен сдавленно охнула, во рту мгновенно пересохло, и застучало в висках. Она метнулась к замёрзшему окошку, прильнула, жарко дыша на покрытую изморозью слюду. В сером заоконном сумраке двигались тени — карету окружил конный отряд.