Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 173 – Анна Христолюбова

Она всхлипнула, из горла вылетел звук, похожий на рыдание, но в следующее мгновение она рассмеялась.

— Теперь я свободна! Слышите? Свободна от них обоих!

Филиппа затошнило. Глубоко вдохнув острый морозный воздух, он тихо проговорил:

— Отец любил вас. А вы сами сделали свой выбор. Вы могли выбрать возлюбленного, но тогда бы погиб ваш брат. Отец был честен с вами. А вы возненавидели его, не в силах простить ваше собственное решение. Вы лукавили, лгали ему, изменяли и довели до самоубийства. Вам не удастся разжалобить меня вашими откровениями. Садитесь, сударыня, пора ехать. Светает…

Она бросила на него взгляд полный изъязвляющей, как проказа, ненависти.

— Грехи отцов падут на головы детей их… Придёт и ваша расплата…

Не сказав больше ни слова, княгиня забралась в карету, молодые люди вскочили на коней, и процессия тронулась в путь.

* * *

Тело барона фон Роппа оставили на окраине крошечной безымянной деревушки на границе Новгородской губернии. Там же отпустили и его коня, которого вели привязанным к карете.

Княгиня замкнулась в высокомерном молчании. После вспышки откровений Филипп ожидал, что она будет пытаться вызвать сочувствие или поссорить их между собой, но больше за всю дорогу Мария Платоновна не проронила ни слова.

Филипп видел, что Алексей потрясён её монологом, и не раз ловил его полный тоски взгляд, обращенный в сторону экипажа с пленницей. Однако разговаривать с нею он не стал. Молча, погрузившись в раздумья, ехал за каретой, и Филипп часто замечал, как лицо его искажает гримаса страдания.

В Старую Ладогу въехали на рассвете. Было тоскливо-серое, унылое утро. Земля, припорошённая выпавшим недавно снегом, казалась покрытой погребальным саваном.

Карета с княгиней, Алексей и Владимир остались у монастырских ворот, а Филипп, испросивший встречи с настоятельницей, прошёл внутрь.

Игуменья приняла его в небольшой тёмной комнате с низким потолком.

— Что привело вас в стены святой обители, сын мой? — Худая и высокая, в чёрном одеянии, она смотрела внимательно, но без любопытства.

— Я сопровождаю женщину, которая должна стать вашей новой насельницей, — отвечал Филипп.

— Должна? — переспросила настоятельница, чуть помолчав.

— Да, сударыня.

— Кто принял это решение?

— Я, сударыня.

— Это ваша жена?

— Эта дама — жена моего покойного отца. — Филипп прямо взглянул в глаза игуменьи. — По вине её он совершил тягчайший из грехов — самоубийство. Она одержима бесом любострастия, и помещение в эти стены — единственное, что ещё, статься, может спасти её душу и уберечь от искушения многих других людей.

Игуменья помолчала, глядя в низкое зарешеченное оконце.

— Раскаивается ли несчастная в своих прегрешениях? — спросила она, наконец.

— Нет, сударыня. И участи, уготованной ей, всячески противится. Я не уверен, что она вообще сможет когда-нибудь искренне раскаяться. Вам будет очень трудно с ней, — добавил он тихо.

— Трудности не страшат нас, сын мой. А Господь в милосердии своём способен размягчить самую чёрствую душу и поднести дар покаяния даже величайшему из грешников…

— Вот письмо княгини к её стряпчему, — он протянул настоятельнице бумагу, — перешлёте его в Санкт-Петербург после того, как постриг состоится.

Филипп водрузил на стол тяжёлый ларец чёрного дерева, инкрустированный перламутром и яшмой.