Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 108 – Анна Христолюбова

— Васька, шельма, — пробормотал он заплетающимся языком. — Ты когда рупь отдашь, скотина?! — и уронил голову на грудь.

Замерев на месте, Алексей, под аккомпанемент бешено колотящегося сердца, постоял ещё пару минут, а затем, тихо ступая, вышел.

* * *

Вернувшись в Ожогино, Алексей первым делом наведался к знакомому шалашу и обнаружил его пустым. Однако радоваться было преждевременно. Наёмники вполне могли перенести лагерь в другое место.

Целую неделю он практически жил в лесу. Завалил кухарку перепёлками и тетеревами, исходил окрестности вёрст на двадцать округ и, лишь убедившись, что наёмников нигде не видно, отправился в Добряницы, где изнывал под домашним арестом Филипп.

В среду тринадцатого июня под вечер Алексей, наконец, явился в имение Порецких. Владимир и Филипп играли в садовой беседке в шахматы.

— Что-то, сударь, вы нас вовсе покинули, — сказал граф с весёлым укором, едва Алексей присел рядом.

— Господа, — голос прозвучал торжественно, — хочу вам сообщить, что затворничество князя подошло к концу. Опасности боле нет. Ты можешь ездить, куда пожелаешь.

Филипп просиял, а Владимир взглянул подозрительно:

— Откуда такие сведения? Ты уверен, что опасность миновала?

— Уверен.

И Алексей рассказал всю историю с наёмниками.

— Лесток? — Филипп был потрясён. — Но я даже незнаком с ним…

— Сей господин излишне опаслив. — Алексей задумчиво покрутил в пальцах шахматного коня. — Но я уверен, что боле он о тебе не вспомнит.

— Но ты сам… что ты надумал? — Филипп отчего-то побледнел и смотрел очень серьёзно.

— О-о-о… Надумал я, ни больше, ни меньше — совершить государственный переворот и посадить на престол царевну Елизавету, — усмехнулся Алексей, и оба друга вытаращили на него глаза.

— По милости господина, с коим я дрался, я считаюсь мятежником. Я лишён всего: карьеры, дома, имени, даже собственного лица… Отец мой убит. Я не могу жить жизнью нормального человека, мне едино в монастырь путь открыт да на большую дорогу… Ну что ж, — он на мгновение сжал челюсти так, что заломило зубы, — значит, быть посему: коли государыне моей не надобны честные офицеры, готовые жизнь за неё и отечество положить, стало быть, и мне не надобна такая государыня. Меня назвали вором и татем? Хорошо. Значит, так и будет — я им сделаюсь. Терять мне нынче нечего. Или я погибну, или помогу Елизавете Петровне занять трон и поверну свою жизнь в иную колею…

Взглянув на вытянутые лица друзей, Алексей не удержался от улыбки:

— Господа, не смотрите на меня с таким благоговейным ужасом. Это лучше, чем сидеть и ждать ареста или всю жизнь прятаться.

* * *

Вечер наполнял конюшню розоватым сумраком. За дощатыми загородками переступали лошади. Фыркали, хрупали овсом, шелестели сеном, вздыхали.

Владимир огляделся. Конюха видно не было, зато в самом конце прохода он заметил знакомую изящную фигуру. Алексей стоял, прислонившись к невысоким деревянным воротцам и гладил лошадиную морду, норовившую пристроиться ему на плечо.

— Вот ты где!

От звука его голоса Ладыженский вздрогнул, точно был застигнут за чем-то неблаговидным, и отшатнулся.

— Я уж начал опасаться, что тебя тайно выкрали фискалы. Больше часа ищу.

Тут он с удивлением заметил, что скулы приятеля заалели.

— Прости. Не знал, что понадоблюсь тебе. — Тот вновь погладил сунувшуюся через воротца гнедую морду и обернулся навстречу. — Зачем ты меня искал?