Книга Соната Любви и Города: Магия Ковена, страница 36 – Анна Рудианова, Елена Третьякова

— Сразу после этого они должны уехать из города, — кивает Клим Анатольевич.

— Но, может быть, есть другой вариант? Почему сразу уехать? — Я боюсь, что Таня не послушает меня, у неё здесь работа, у ребят школа.

— Этот вопрос предоставь мне, — отец Толика самодовольно улыбается.

— Останетесь на ночь? — подхватывает Василиса Анатольевна.

— Нет, — Толик встаёт, поднимает меня, чуть ли не на руках выносит в коридор.

Всё моё тело ослабло, я не могу пошевелиться, отчаяние расползлось до самых кончиков ногтей и не даёт двигаться.

Ковен же моя семья. Зачем? Почему?

Как я буду без Тани? Это несправедливо!

Толик усаживает меня на пуфик в коридоре, садится на корточки и обувает меня. Мои вялые протесты игнорирует. Даже перчатки, оставленные в ванной, приносит.

Его родители с беспокойством провожают нас до двери. Василиса Анатольевна качает головой:

— Не ешь больше всякую гадость.

Я и сама понимаю, что моё состояние — последствие поглощённой ненависти, но больше всё-таки повлияло предательство со стороны сестёр. И неприязнь родителей Толика к ведьмам тоже выбила из колеи.

Так и знала, что не понравлюсь его маме.

— К тебе или ко мне? — спрашивает Толя, когда мы выходим из подъезда. Двор-колодец полон машин и людей, в центре никогда не смолкает веселье.

— К Тане, — прошу с замиранием сердца.

Час ночи. Мне утром на работу, ей на работу. Таня с детьми в больнице, все спят. Только шум поднимем.

— Любушка, знаешь, важные дела лучше отложить на утро. Мои родители люди необычные, для них визиты по ночам почти норма. Но вот твоя сестра вряд ли обрадуется. Охрана в больнице тоже меня уже прикопает под кусточком за моё брожение туда-сюда.

Серые глаза хлопают на меня ресницами. Люба напугана и расстроена. Сгребаю её в охапку, прижимаю к себе.

Что за бесконечная паника?

— Уладим всё, не кипишуй. Только давай отдохнём немного. Тебе завтра на работу?

— Нет, воскресенье же.

— Не уволят?

— Ну и пусть.

— А у меня завтра смена. Вернее, уже сегодня. В тонусе надо быть, а утром к Тане, хорошо?

— Да, ты прав… наверное.

Люба пробирается холодными пальцами мне под куртку и футболку. Ледяной озноб прошибает от пупка к груди. Так и заболеть недолго. Но я молчу, наслаждаясь прикосновениями моей снежной королевы. Льдинка растаяла, теперь бы не растеклась полностью.

Ночуем мы у Любы дома. Спим на одной кровати, но у меня хватает сил только обнять Любушку и не отпускать.

Утром просыпаюсь от жара её ладоней. Целую Любушку в лоб — температура.

— Может, ты дома останешься?

— Так всегда, когда перенервничаю, — отмахивается она, утыкается мне в грудь и продолжает спать.

Я на секунду прикрываю глаза. Утро вечера мудренее. А ещё громче.

Под вой очумелой призрачной рыбы мы с Любой подскакиваем, прослушав все будильники. Спать хочется зверски, но работу не отменить, не отложить. За ночь Люба передумала раскидываться работой и теперь носится как угорелая по квартире, то отхлёбывая кофе, то натягивая чулки. С расчёской в одной руке и подогретым вчерашним пирожком в другой она умудряется препираться с Пиром, сушить волосы, переодевать платье и сетовать на то, что к платью нет подходящих туфель.

Чёрт побери, как же классно быть мужиком: умылся — уже хорош, носки поменял — вообще красавчик.