Книга Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся..., страница 34 – Анна Кривенко

Я медленно поднялась со стула и подошла к нему вплотную. Мальчик мирно спал, а его лицо выглядело таким беззащитным, что мысль о воровстве казалась почти абсурдной.

— Мирон, — я заговорила приглушенно, но жестко. — Он ребёнок. Ему вряд ли больше восьми лет. Неужели ты правда думаешь, что он способен на что-то, кроме как дрожать от страха и цепляться за крохотный шанс на жизнь?

Мирон молча опустил голову.

— Вещи, Мирон… — продолжила я, глядя ему прямо в глаза. — Вещи можно заменить. А человеческую жизнь — нет.

Он тяжело выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз. Я продолжила наставительно:

— Милосердие — та черта, без которой человечество погибнет. Люди истребят друг друга, если сострадание исчезнет. Иногда ради него приходится чем-то жертвовать. Что важнее — вещи или человеческая жизнь?

— Жизнь… — едва слышно прошептал парень.

— Ты прав, — я улыбнулась. — Жизнь — это самый ценный наш дар!

Мирон кивнул, и на его лице промелькнула тень облегчения. Кажется, мои слова вошли глубоко в его сердце…

* * *

Я задержалась у двери, ещё раз взглянув на мальчика, свернувшегося клубочком под старым одеялом. Снег за окном медленно кружился во свете тусклой лампы.

«Кажется, маленькая искра света пробилась сквозь эту тьму,» — подумала я, собираясь выйти в коридор, но та вдруг распахнулась с такой силой, что едва не ударилась об стену, и в комнату ворвалась Елизавета.

Она показалась мне воплощением демоницы смерти, потому что скрывала красное воспаленное лицо под черной вуалью. Елизавета тяжело дышала, пальцы сжимали складки на юбке, словно она пыталась удержать остатки самообладания.

— Варька!!! — процедила она угрожающе. — Да ты обнаглела!

Мирон попятился, заслоняя мальчика собой, а я шагнула вперёд, собираясь принять любой бой: как словесный, так и физический.

— Немедленно выбрось этого грязного оборванца на улицу! — продолжала Елизавета, делая шаг мне навстречу. — Хозяйка в этом доме я, а не ты!

Я недоверчиво сощурилась, медленно разглядывая её с головы до ног.

— Елизавета, — произнесла холодно и с расстановкой. — С каких это пор какая-то кузина стала хозяйкой дома? У тебя горячка, или, может быть, бред?

Её губы задрожали, но взгляд остался твёрдым, почти фанатичным.

— Как ты смеешь! — прошипела она, пытаясь сохранить надменный тон. — Ты! Девка! Пришлая! С тобой здесь никто не считается и никто не будет считаться!

— Забавно, — я склонила голову набок и сложила руки на груди. — Если никто не считается, почему же ты врываешься сюда с таким отчаянием?

В её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, но она тут же расправила плечи и продолжила:

— В этом доме царит порядок, и я не позволю, чтобы какие-то оборванцы топтали его полы!

— Этот «оборванец», — я указала на спящего мальчика, — сейчас в безопасности. И знаешь почему? Потому что у кого-то в этом доме хватило ума и сердца не оставить его замерзать в сугробе.

Я шагнула ближе, глядя прямо в её глаза через вуаль.

— А теперь скажи мне, Елизавета, — голос мой стал тише, но от этого острее, — по закону кто здесь должен руководить — супруга хозяина или его… далекая родственница? Ответ очевиден, так что авторитетно заявляю: НИКТО здесь у нас именно ты!!!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Елизавета дёрнулась назад, будто я ударила её по щеке.