Книга Повесть о граффах, страница 49 – Даша Клубук

— Знаешь, у меня было время подумать, и я пришел к выводу, что не стоит осуждать детей за ошибки их родителей.

Наверное, Август полагал, что эта фраза задобрит Ирвелин, и она оттает, однако вместо прощения Ирвелин без каких-либо чувств заявила:

— Я не осуждаю своего отца.

Августу оставалось только удрученно кивнуть.

Они миновали улицу Сытых голубей, по которой туда-сюда разъезжали лихие велосипедисты; их поклажи, нагруженные овощами, свисали с плетеных корзин. Доставщики так торопились развезти продукты по ресторанам в срок, что обычных прохожих они замечать не хотели, и Август и Ирвелин прошли этот перекресток короткими перебежками, лавируя от одного велосипедиста к другому. Один раз, предотвращая лобовое столкновение, Августу пришлось даже взлететь.

— А твои родители живут в Граффеории? – спросила Ирвелин с желанием сменить тему.

— Мои родители давно умерли, – ответил Август. Ирвелин поспешила извиниться за свой вопрос, столь неосторожный, но Август ее перебил: – Все нормально. Меня воспитали дедушка с бабушкой. В какой-то мере они заменили мне родителей, и я никогда не считал себя сиротой. Я вырос в счастливой семье. А родители мои умерли, когда я еще ходить-то не научился.

Теперь настала очередь Августа поскорее сменить тему.

— Скучаешь по своим предкам?

Ирвелин кивнула, с грустью осознав, что долгая разлука давалась ей с трудом.

— А по друзьям? По тем, что остались в большом мире.

— Там у меня не осталось друзей, – ответила Ирвелин кратко.

Август лишь на мгновение зафиксировал на Ирвелин взгляд, а потом, добавив голосу непринужденности, возвестил:

— Мы тут все болтаем и болтаем, а тебе, должно быть, не терпится узнать о Белом ауруме?

Утаивать свое любопытство было бы, пожалуй, глупо, и Ирвелин кивнула.

Граффы вышли на залитую туманом набережную, где перед ними раскинулась зеркальная гладь реки Фессы, главной реки Граффеории. На ее поверхности отражались заостренные концы черепичных крыш и просторы бесконечного неба. Сейчас хмурое небо стало виновником и хмурой реки, течение ее было спокойным и плавным. Двое соседей зашагали вдоль реки направо, туда, где было меньше чужих ушей. Мимо них в паре метров от земли пролетела девушка-левитант с собранным наспех хвостиком; во время полета она умудрялась что-то скрупулезно записывать в тетрадь. Обувью девушка решила пренебречь, и ее голые ступни деловито болтались в промозглом воздухе. Заметив на пути двух граффов, она отвлеклась от своего письма и мимолетом их оглядела; глаза девушки остановились на Августе, отчего она немного засмущалась, а после одарила левитанта несмелой улыбкой. Август обратил к ней лицо и подмигнул в ответ, заставив девушку покрыться ярким румянцем и в спешке полететь дальше.

Ирвелин обернулась на Августа. Не нужно быть выдающимся телепатом, чтобы понять, что небрежный облик левитанта во главе с его обаятельностью привлекали к себе много внимания. При этом такого точеного, благородного лица, как у Августа, Ирвелин раньше не встречала; над гравировкой его черт трудился не один природный скульптор. Если в мире и существовала очевидная красота, то это была именно она. Август, разумеется, знал об этой своей особенности, принимал и умело пользовался.

— Когда ты ушла от нас, мы еще долго не могли принять решение более-менее вразумительное, – начал рассказывать Август в приподнятом настроении. – Было и страшно, и интересно, настоящий ли Белый аурум лежал перед нами. Интересно было в первую очередь мне, Мира же от негодования беспрерывно плевалась слюной, но эти подробности мы опустим. В итоге ближе к вечеру Мира позвонила в полицейский участок. Она сказала им, что обнаружила у себя посторонний предмет, смутно напоминающий Белый аурум. Со словом «смутно» она, конечно, погорячилась – перед нами лежала его точная вибрирующая копия. Они прождали желтых плащей не дольше пяти минут…