Книга Ненужная вторая жена Изумрудного дракона, страница 48 – Ангелина Сантос

— Зато я знаю кое-что о домах, которым запретили плакать.

Он сжал мою руку сильнее.

Не больно. Но так, что дальше я пройти не могла.

И почему-то именно это стало последней каплей.

Не дверь. Не запрет. Не приказ.

Его рука на моей руке, удерживающая меня от правды так же, как весь этот дом удерживал Элиану в портретах, Тави — в молчании, слуг — в страхе.

— Вы не обязаны мне доверять, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Не обязаны любить. Не обязаны хотеть этот брак. Но я не стану жить в доме, где от меня требуют поклоняться чужой боли и делать вид, что она святая только потому, что все боятся посмотреть под пепел.

Его пальцы разжались.

В оранжерее стало тихо.

Так тихо, что я услышала, как где-то в глубине чёрного дерева течёт слабый сок.

Я подошла к стволу.

Рейнар не остановил.

Видела боковым зрением, как Орин сделал шаг вперёд, но Рейнар поднял руку, запрещая вмешиваться.

Я положила ладонь на кору.

Холод.

Боль.

Страх.

И под ними — маленькая, упрямая искра жизни.

Не магия громких заклинаний. Не драконье пламя. Нечто куда более простое: желание расти, даже если тебя годами кормили горем.

— Тебе не нужно забывать, — прошептала я дереву. — Но можно перестать умирать каждый день.

Кора под моей ладонью дрогнула.

Где-то над головой звякнуло стекло.

Рейнар резко вдохнул.

Я не обернулась.

Из трещины в чёрной ветке, самой нижней, почти мёртвой, медленно показалась маленькая зелёная точка.

Почка.

Она раскрывалась мучительно медленно, словно ей приходилось пробиваться не через кору, а через два года молчания. Потом из неё вышел лист.

Один.

Крошечный.

Светло-зелёный.

Живой.

В оранжерее никто не произнёс ни слова.

Я убрала руку от ствола.

Лист дрожал на мёртвой ветке, такой невозможный, что у меня защипало глаза.

Рейнар стоял неподвижно. Весь его гнев будто застыл, не зная, куда теперь идти.

Он смотрел не на меня.

На лист.

И в его лице впервые было не только горе.

Был ужас.

Потому что мёртвое место ответило не ему.

Мне.

Зелёный лист был слишком маленьким для такой тишины.

Он едва держался на чёрной ветке, тонкий, полупрозрачный, с влажным блеском новой жизни. В любой другой оранжерее его бы не заметили. Смахнули бы взглядом, прошли мимо, решили, что весна делает своё дело.

Но здесь, среди мёртвых лоз, почерневших цветов и стекла, помнящего пожар, этот крошечный лист выглядел почти неприлично.

Слишком живой.

Я стояла рядом с деревом и боялась пошевелиться.

Не потому, что лист мог исчезнуть. Хотя мог, наверное. В Грейнхольме исчезали ключи, ложки, завтраки и, судя по всему, некоторые куски правды.

Я боялась обернуться.

Чувствовала за спиной Рейнара. Его молчание изменилось. В нём больше не было ярости, только что хлеставшей по оранжерее, как ледяной дождь. Теперь оно стало глухим. Пустым. Таким, каким бывает дом после похорон, когда гости уже ушли, а хозяева ещё не знают, куда деть руки.

— Это невозможно, — сказал Орин у двери.

В его голосе не было обычной насмешливости.

Рейнар молчал.

Я всё-таки повернулась.

Он смотрел на ветку. Не на меня, не на дерево, не на разрушенную дверь. На один-единственный лист.

Его лицо стало таким, каким я ещё не видела: без лорда, без дракона, без приказов. Только мужчина, который слишком долго хоронил что-то, а оно вдруг шевельнулось под камнем.