Книга Возьму злодейку в добрые руки, страница 18 – Светлана Бернадская

Зря она сюда пришла.

Хотя искупаться до жути хотелось.

Сказать полуправду?

— Это все Эльза. Опять про Амиса напомнила, только бы настроение мне испортить.

Мама вытянула руки и приложила белые холодные ладони к щекам Лавандеи.

— Это мужчина. Но не Амис. К тому у тебя уж и ненависти не осталось, одно лишь упрямое желание мести. И не надо мне лгать.

— Я…

— О. — Глаза Рицинии, при жизни имевшие такой же глубокий синий цвет, как у Лавандеи, сейчас казались черными, как болотная топь ночью. — Это кольцо от него? Ты что же… собираешься замуж?

— Это кольцо — просто безделушка. И замуж я не собираюсь, с чего ты взяла?

Сказала резче, чем хотелось: досада поднялась внутри горькой волной. Лавандея в сердцах дернула кольцо, чтобы стянуть его с пальца и забросить подальше в омут, но оно неожиданно уперлось в костяшку и… не снялось.

Очень странно.

— Бедное мое дитя, — сокрушенно покачала головой Рициния, проводя ладонью по ее волосам. — Твое сердце ищет любви, но любовь — это ложь. Плод, красивый снаружи и ядовитый внутри. Не доверяй мужчинам, не повторяй моей ошибки, дитя. Воды рек и озер сулят тебе вечный покой, но этот покой не сравнится с дыханием жизни — там, на земле…

— Ну мам! — воскликнула Лавандея, отмахиваясь и выпутывая волосы из материнских пальцев. — Не собираюсь я пока что на вечный покой, мне и тут хорошо. Лучше скажи: если Холдор озвучит мне свое приглашение, станут ли воды его земель подчиняться моей силе, как здесь, в Туманной заводи?

Тихий всплеск — и тишина. Мать, как всегда, являлась и исчезала когда сама хотела, оставляя самые важные вопросы без ответа.

И пусть бы сама ушла, так и подружек всех распугала! С кем теперь веселиться и песни распевать?

Ну ладно. По всему видать: сегодня еще одна ночь одиночества. Лавандея перевернулась на спину, медленно скользнула под водой, раскинув руки в стороны, закрыла глаза и уплыла из яви вслед за птичьей песней, что раздавалась неподалеку из ивовых лоз.

Кто сказал, что одиночество — это плохо? Можно лежать вот так целую вечность, распластавшись на поверхности реки, и тихо млеть в перекатах согретых за день вод, слушая горластого соловья и шорох ветра, запутавшегося в тяжелых кронах.

И никакие мужчины не отравят больше ее сердце, мама зря беспокоится.

— Госпожа Орфа?

От неожиданности Лавандея едва камнем не ушла ко дну. Вынырнула, отфыркиваясь, не без труда освободила лицо от налипших пластом волос.

— Чтоб тебя! Ты как здесь оказался?!

— Так это… — Брант Лакнир, переминаясь с ноги на ногу и комкая в руках чистое полотенце — ее купальное полотенце! — напряженно вглядывался в заводь. — Поговорить пришел.

— Но как ты узнал, что я здесь?

— Так это… служанка сказала. И полотенце вот сунула, велела тебе передать. Лично в руки.

Ну Эльза! Ну погоди, паршивка!

— А сама-то она почему не пришла?

— Сказала, что ей велено сегодня на глаза тебе не показываться. Госпожа Орфа…

— Пошел прочь!

Вся приятная расслабленность сгинула, словно в трясине. Внутри Лавандеи всклокотала злость. И на мать — на ту, настоящую, которая бросила ее еще подростком, утонув в своем горе, и на эту, нынешнюю, с которой теперь и не поговоришь толком. И на вероломную Эльзу, втихую за ее спиной занимавшуюся гадким сводничеством — это же надо, младенцев уже ей подсовывает! И на самого «младенца», которого, похоже, не научили не только понимать слово «нет», но и самым обычным манерам.