Книга Двор Опалённых Сердец, страница 298 – Элис Нокс

Она шагнула к порталу.

— И не обижай Алистора, – добавила она через плечо легко, небрежно. – Он классный.

Золотой свет вспыхнул ослепительно и заполнил коридор, отбрасывая длинные тени на стены.

Она шагнула внутрь.

— Кейт! – голос сорвался. – Я люблю тебя!

Слова вырвались сами, ярые и отчаянные, полные такой боли, что воздух задрожал.

Но портал уже схлопывался.

Золотой свет померк, сжался в точку и исчез, не оставив ничего, кроме золотых искр, медленно тающих в воздухе, словно пепел сгоревших надежд.

Оберон замер на коленях, рука всё ещё протянута вперёд, туда, где секунду назад была она.

Тишина.

Долгая, гнетущая, бесконечная.

Рука медленно, безвольно упала. Словно все силы покинули его.

Голова опустилась, подбородок коснулся груди. Золотые волосы закрыли лицо. Плечи задрожали и согнулись под невидимым грузом.

Он сидел на холодном мраморном полу среди осколков разбитого графина и капель крови, что стекали с его ладоней.

Один.

Покинутый.

Разрушенный.

Слуги замерли в отдалении, испуганные и не смеющие приблизиться. Стражники переглянулись, но никто не двинулся с места.

Король Лета стоял на коленях посреди коридора своего дворца.

И впервые за все столетия своего существования выглядел… человеком.

Смертным.

Сломленным болью, которую не залечить магией.

Грудь вздымалась судорожно, дыхание срывалось, превращалось в хриплые всхлипы, что он пытался подавить, но не мог.

— Я люблю тебя, – прошептал он снова в пустоту, и голос дрогнул, сломался окончательно, превратился в рыдание. – Я люблю тебя…

Слова повторялись снова и снова, как молитва, как заклинание, что должно было вернуть её, но возвращало только эхо.

Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони глубже, прорезая плоть. Кровь потекла ручейками, капала на пол, смешиваясь с осколками.

— Я люблю тебя, – ещё тише, ещё безнадёжнее. – Боги… я люблю тебя…

Тело содрогнулось, и он согнулся пополам, лоб коснулся холодного мрамора. Руки обхватили голову, пальцы впились в волосы, словно пытаясь вырвать боль, что разъедала изнутри.

Плечи тряслись от беззвучных рыданий.

Я видела, как по его шее скатилась одна-единственная слеза, оставив мокрую дорожку на коже, блеснув в солнечном свете.

Одна слеза.

От того, кто никогда не плакал.

От короля, что правил огнём и летом, что сжигал врагов без колебаний, что носил корону как оружие.

А теперь рыдал на холодном полу, повторяя имя, что больше не вернётся.

— Кейт… – голос сломался в хрип. – Кейт, прошу… вернись…

Но никто не ответил.

Только солнце продолжало литься в окна, золотое и безразличное. Только слуги стояли неподвижно, не смея пошевелиться. Только тишина давила, густая и непроницаемая, как саван.

Стражник у стены шагнул вперёд, протянул руку, словно хотел помочь, поднять короля с пола.

Но остановился.

Отступил.

Потому что на лице Оберона, на том, что было видно сквозь золотые пряди волос, читалась такая боль, такое разрушение, что прикосновение казалось святотатством.

Словно к нему нельзя было притрагиваться.

Словно он должен был пережить это в одиночестве.

Оберон медленно поднял голову, и я увидела его лицо.

Губы дрожали, глаза покраснели, но слёз больше не было. Только пустота. Глубокая, бездонная пустота, что заменила весь свет, всю жизнь, что когда-то горела в них.