Книга Двор Опалённых Сердец, страница 287 – Элис Нокс

— Ты даже красивее, чем я помнила, – продолжила она, слегка наклонив голову. Серебряные пряди соскользнули с плеча, упали вперёд, обрамляя лицо. – Конечно, для смертной. Эти рыжие волосы… зелёные глаза… да, я понимаю, почему Оберон так одержим тобой. У него всегда была слабость к… необычным вещам.

Я сжала челюсти. Заставила себя дышать. Раз, два, не реагируй. Не давай ей того, чего она хочет.

— Молчишь? – Сиэлла рассмеялась – тихо, почти интимно. – Как мило. Я слышала, ты дерзкая. Острая на язык. Не боишься огрызаться даже на королей. А теперь? Сидишь в клетке, как птичка с подрезанными крыльями, и боишься открыть рот.

Ярость вспыхнула в груди, яркая и жгучая, прожгла страх, оставив только пепел.

— Если ты пришла сюда, чтобы потешить своё эго, – процедила я сквозь зубы, голос прозвучал хрипло, но твёрдо, – то зря тратишь время. У меня есть дела поважнее, чем слушать бред ревнивой самки.

Улыбка Сиэллы не дрогнула. Но что-то в её глазах изменилось – вспыхнуло и погасло так быстро, что можно было принять за игру света.

— Дерзость, – произнесла она мягко, почти с одобрением. – Да, это в тебе есть. Оберон всегда любил тех, кто не боится огрызаться. Это… – она замолчала, облизала губы, – развлекает его, но ненадолго.

Она сделала шаг ближе к решётке, подняла светящийся шар выше, чтобы свет упал мне прямо в лицо. Я прищурилась, но не отвела взгляда.

— Но дерзость – это всё, что у тебя есть, смертная. Ты слабая… Жалкая… Ты проживёшь, что? Ещё пятьдесят, шестьдесят лет, если повезёт? А потом умрёшь и сгниёшь в земле. А Оберон будет жить вечно. И через сто лет он даже не вспомнит твоё имя.

— Зато ты его точно запомнишь, – выплюнула я, и слова были ядом на языке. – Когда он бросит тебя ради следующей игрушки. Или ты думаешь, что ребёнок изменит что-то? Что он женится на тебе и будет верным мужем?

Сиэлла замерла. Улыбка сползла с её лица, как маска, обнажив что-то тёмное, холодное.

— Осторожнее, смертная, – прошипела она, и в голосе появилась сталь. – Ты не знаешь, с кем разговариваешь.

— Я знаю, – ответила я, и моё лицо исказила усмешка. – Ты – та, что беременна от мужчины, который даже не любит тебя. Та, что решила похитить меня, потому что не смогла удержать его по-другому. Жалкая, отчаявшаяся сука, которая хватается за соломинку.

Тишина повисла, между нами, тяжёлая и звенящая.

А потом Сиэлла рассмеялась.

Это был не истеричный смех, не визг ярости. Это был низкий, мелодичный смех, полный искреннего веселья.

— О, дорогая, – произнесла она, вытирая уголок глаза. – Ты действительно думаешь, что я похитила тебя из-за ревности? Что я… – она снова рассмеялась, и звук отразился от каменных стен, множась, заполняя пространство, – хватаюсь за соломинку?

Она шагнула ещё ближе, почти прижалась к решётке. Свет от шара упал на её лицо, и я увидела её глаза – холодные, расчётливые, полные торжества.

— Глупая смертная девчонка, – прошептала она. – Я похитила тебя не потому, что боюсь тебя. Я похитила тебя, потому что ты – самое ценное, что есть у Оберона. Единственное, что он не может потерять, не сломавшись.

Сердце пропустило удар.

— Не понимаю… – выдохнула я, и голос прозвучал чужим и далёким.

Сиэлла улыбнулась – и в этой улыбке было что-то хищное, торжествующее.

— А тут и нечего понимать, – произнесла она почти ласково.