Книга Двор Истлевших Сердец, страница 253 – Элис Нокс

Золотая нить дрогнула. Натянулась. Ожила.

И я почувствовала его.

Не тело, не дыхание — его суть. Магию, что текла в жилах, древнюю, мощную, приглушённую сейчас, подавленную кандалами и днями заточения, но всё ещё там, всё ещё живую, пульсирующую где-то глубоко.

Вот она.

Инстинкт сработал раньше мысли — та часть меня, что была лианан ши, хищницей, той, что питается через прикосновение.

Я потянула.

Не рукой — волей. Сущностью. Призвала его магию к себе, как призывают воду из колодца, как втягивают воздух в лёгкие.

И она пошла.

Сначала медленно — тонкой, осторожной струйкой, тёплой, золотистой, что текла через губы, через связь, вливалась в меня по капле.

Вкус на языке изменился — не кровь больше, а что-то сладкое, терпкое, как мёд, смешанный с дымом костра, с осенними листьями, с чем-то диким, лесным, что невозможно описать словами.

Ещё.

Глубже.

Я потянула сильнее, жаднее, и поток усилился, стал шире, горячее.

Магия заполняла меня быстро и стремительно, заливала каждую клетку, каждую жилку, и сила была такой живой, такой первобытной, что захватывало дух.

Больше. Дай мне больше.

Я нырнула глубже — туда, куда не должна была иметь доступа, туда, куда он сам, может быть, не заглядывает часто, — в самое сердце его магии, в корень, в источник.

И там, в самой глубине, не спрятанное, не похороненное, а живущее как неотъемлемая часть его сути, — нашла это.

Зверя.

Не метафору. Не образ в сознании.

Его истинную форму — огромную, свирепую, дикую, ту, которой он был так же естественно, как и человеком. Его магия, его сила, его суть, что он призывал в бою, в охоте, когда нужна была не королевская власть, а первобытная ярость хищника.

Медведь. Волк. Что-то между — слишком большое для волка, слишком быстрое для медведя. Шерсть медная, густая, глаза золотые, полные древней, нечеловеческой мудрости и звериной, неукротимой ярости.

Это была именно та сила, что мне была нужна.

Я потянула её к себе — уже не осторожно, не бережно, а рывком, жадно и отчаянно.

Зверь, дремавший в глубине его сути, вздрогнул, зашевелился, словно почувствовав чужое прикосновение, и медленно поднял голову. Открыл глаза — золотые, горящие изнутри первобытным огнём.

А потом зарычал.

Магия взорвалась — уже не тонкой струйкой, а волной, настоящим цунами, что обрушилось на меня, затопило, смыло всё на своём пути.

Она хлынула через поцелуй — обжигающая, дикая, первобытная, заполнила меня до краёв, перелилась через край и разорвала что-то внутри, ту невидимую грань, что держала меня человеком, цивилизованной и контролируемой.

И моё тело начало меняться.

Его пронзила острая, невыносимая боль, словно каждая кость ломалась и срасталась заново, каждая мышца рвалась и перестраивалась, и каждая клетка трансформировалась во что-то иное, нечеловеческое.

Оторвавшись от его губ, я закричала — не смогла сдержать крик, — но звук вырвался не человеческим.

Рычанием. Воем. Низким, гортанным, что прокатился по поляне эхом и заставил толпу ахнуть и в ужасе отшатнуться.

Руки, что лежали на камне алтаря, начали удлиняться, утолщаться, и кости трещали под кожей, что натягивалась и темнела. Пальцы искривились, а из-под ногтей проступили длинные, изогнутые когти, острые, как лезвия.

Шерсть пробивалась сквозь кожу — медная, густая, мягкая и жёсткая одновременно, — разрывая ткань платья, что трещало по швам и падала клочьями на траву.