Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 55 – Надежда Паршуткина

Это не правда. Сейчас он поднимется. Сейчас он отряхнётся, бросит на меня свой привычный утомлённый взгляд и скажет что-нибудь колкое про то, как я раскисла. Сейчас…

Но он не поднимался. Мир, который должен был рухнуть, потеряв своего стража и талисман его силы, странным образом… стоял. Небо не треснуло. Земля не разверзлась. Пропасть по-прежнему зияла в отдалении, а врата между мирами, должно быть, держались. Держались на чём? На его последнем вздохе? На его приказе? На том, что он успел что-то сделать с ларцом?

А я… я сломалась. Окончательно.

Что-то во мне отключилось. Острая боль, паника, даже это смутное подобие надежды — всё это куда-то ушло, сменившись густой, ватной прострацией. Я перестала чувствовать холод камней под коленями. Перестала слышать бредовые вопли Ивана, его безумные расспросы про ларец. Я просто была. Пустая оболочка, в которую кто-то залил свинец и оставил стоять посреди кошмара.

Я не помню, как мы покинули остров. Не помню пути обратно. Память выхватывает лишь обрывочные, бессвязные кадры, будто плохой сон.

Тёмный, липкий туман. Руки, которые тащат меня, не мои руки. Голос Ивана, отдающий приказы, уже спокойный, властный, но с нервной, сдерживаемой яростью внутри.

— Всё в порядке. Принцесса в глубоком шоке, всё забыла. Я спас её. Чудовище мертво.

А потом… свет. Другой свет. Не серебристый и холодный, а тёплый, солнечный, пыльный, падающий сквозь высокие стрельчатые окна на знакомые, выцветшие гобелены. Запах воска для полов, полевых цветов в вазах и сладковатый дух свежеиспечённого праздничного каравая. Звуки нормальной жизни — неторопливые шаги пажей, приглушённые голоса придворных, где-то вдалеке смех. Такой обыденный, такой чужой.

Мой дворец. Солнечный Град.

Я стояла посреди тронного зала, в том же платье, пропитанном запахом озона, пепла и смерти, с засохшими брызгами серебристого «песка» на рукавах и подол чёрный от грязи. Передо мной, со слезами на глазах, меня обнимал отец. Он выглядел постаревшим, измождённым, но теперь в его глазах горело облегчение, почти истерическая радость.

— Машенька… Доченька моя, родная… — он прижимал меня к себе, а я была как деревянная кукла, безвольно повисшая в его объятиях, не в силах поднять руки, чтобы ответить. — Ты дома… Слава всем силам небесным! Ты дома, ты цела, ты… ты впорядке? Ты теперь нормальная? Где Казимир? — Он отстранился, держа меня за плечи, и его взгляд, полный слёз, жадно скользил по моему лицу, как будто искал подтверждение. — Видишь, Иван? Видишь? Она вернулась к нам!

Его слова долетели до меня сквозь вату. Нормальная? Он думал, что та пустота в моих глазах, это оцепенение — и есть норма. Он видел в этом освобождение от чар. Он был так счастлив, что я не рыдаю, не кричу, не искажаю реальность силой Бездны. Он не видел, что я просто… отсутствую.

Я медленно перевела взгляд. Рядом стоял Иван. Он переоделся в роскошный камзол из синего бархата, волосы были тщательно убраны, на лице — выражение скромной усталости героя. Но его глаза… Его глаза были всё теми же. В них, под слоем притворной почтительности, плясали те же холодные, ненасытные огоньки, лишь прикрытые теперь тонкой маской. Он положил руку на плечо отца, и его голос зазвучал искренне и смиренно.

— Я лишь выполнил долг, ваше величество. Справился с чудовищем и разрушил его тёмные чары. Теперь Марья свободна. Она снова ваша дочь.