Книга Звездная пыльца, страница 24 – Надежда Паршуткина

— А я не хочу, чтобы они мирились, — с внезапной, жгучей горечью вырвалось у меня, и слова понеслись сами, сметая все барьеры благоразумия. — Не хочу, чтобы он к ней прикасался. Не хочу, чтобы она смотрела на него этими своими сияющими глазами. Не хочу делить этот город, этот воздух, эти воспоминания с его присутствием!

— Ты уж определись, Мэтт, — сухо, почти без эмоций парировал Алик. — То ты ратуешь за её счастливую судьбу с оборотнем, то сам готов растерзать этого оборотня за один лишь взгляд в её сторону.

— Алик, ну это же неправда, и ты это прекрасно понимаешь! — я не сдержался и резко сел, вглядываясь в его смутный силуэт в темноте, пытаясь разглядеть выражение его лица. — Ну не может она нравиться и тебе тоже! Не может! Скажи, что ты делаешь это просто назло мне? Признай, что ты просто дразнишься, как в старые дни в Академии, когда мы соревновались из-за каждой ерунды!

— Ты прикалываешься? — его голос прозвучал резко, и он тоже поднялся на локте. В полумраке я видел, как напряглись его плечи. — Ты-то тут при чём? Ты думаешь, я виноват в том, что происходит? Они тут все, чёрт возьми, красивые, эти феи! Я с первого дня это заметил. Но её аромат… — он замолчал, словно споткнувшись о собственное невольное признание, и в тишине повисло это недоговорённое слово, полное смысла.

— Да, — прошептал я почти мечтательно, закрывая глаза и снова ощущая этот пьянящий, сладкий шлейф, что преследовал меня весь день. — Запах мёда, полевых цветов и… чего-то ещё. Словно сама весна, первый гром и надежда.

И тут, как удар молнии, до меня дошло. Ледяная волна прокатилась по спине, сжимая горло и заставляя сердце бешено колотиться в груди.

— Нет, — выдохнул я, и моё собственное сердце будто остановилось, повинуясь этому осознанию. — Алик… нет. Твою мать, нет! Этого не может быть!

— Мэтт, — его голос стал тихим, очень размеренным и смертельно серьёзным. — Ты что, серьёзно? Ты тоже… чувствуешь это? Не просто симпатию, а… ЭТО?

Мы уставились друг на друга через темноту. Глаза уже привыкли к полумраку, и я видел в его широко раскрытых глазах то же самое леденящее осознание, то же самое немое, животное отчаяние, что бушевало и во мне.

— Так не бывает, — с трудом выдавил я, чувствуя, как огромный, тугой комок подкатывает к горлу, мешая дышать. — Она не может быть… нашей истинной. Одной на двоих. Это бред! Этого не может быть! Наше нутро не может так подвести!

— Если это и правда так, — прошипел Алик, и в его голосе зазвучал сдавленный, беспомощный гнев, — если это не ошибка, не галлюцинация… то это полный капец. Катастрофа. Хуже, чем падение «Шмеля». В миллион раз хуже.

— И что мы будем делать? — с горькой, безнадёжной усмешкой спросил я, разводя руками в темноте. — Как там язвительно сказал Лукас? Делить её по дням? Ты по чётным, я по нечётным? А в феврале будем кидать жребий?

— Нет, — отрезал Алик, и его голос прозвучал твёрдо, как закалённая сталь, в которой не осталось и капли сомнений. — Я не буду ни с кем делиться. Ни с тобой, ни с кем бы то ни было в этой вселенной. Я не могу.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил я, чувствуя, как та же самая дикая, первобытная решимость закипает и во мне, сжимая кулаки. — Дуэль? Бой до последнего стоящего? Чтобы один ушёл, а второй… получил право быть с ней?