Книга Холодною зимой метель нас закружила, страница 52 – Ольга Токарева

— Хагар… — едва различимый шепот деда вырывает меня из липкой пелены забытья.

— Да… деда, — отзываюсь я, переворачиваясь на бок. Тело не слушается, и я, словно новорожденный, ползу на четвереньках к нему. Силы иссякли, а конечности предательски дрожат, напоминая о пережитом ужасе. — Сейчас… Сейчас, — шепчу одними губами, добравшись до него. — Я перенесу тебя во дворец, там целители… они помогут, — мой голос срывается. Я прижимаю руку к кровоточащим ранам, чувствуя, как ткань под пальцами пропитывается влагой. Крови слишком много, и паника захлестывает меня с головой.

— Хагар… не нужно, — еле слышно произносит он. Я вижу, как в его глазах гаснет искра жизни. — Уходи… беги отсюда. Хардзи… они выследили меня. Я всегда знал, что они найдут меня, но никогда не думал, что они вырежут тех, кто дал мне кров, кто приютил меня. Я виновен в их смерти… Не будет покоя моей душе… после…

— Не говори так, — прошептала я, и слезы затопили щеки. — Целители… они обязательно тебя вылечат, я уверена.

— Я не хочу… Устал я, Хагар… Дай мне спокойно уйти. Исполни мою последнюю волю… уходи. Это место проклято для тебя. Опасайся хардзи, они учуяли кровь. Зная о моей внучке, они вывернут мир наизнанку, чтобы найти тебя. Донсумийские монахи… они не потерпят, чтобы кто-то, чужой их общине, владел их тайным боевым искусством. И, конечно, они поймут, что их посыльных убивал не только я… выследят, найдут и убьют. Уходи, Хагар… моя любимая внучка… — прохрипел он, и его изможденная рука безжизненно соскользнула с моей.

Зажав рот ладонью, я заскулила, как подраненный щенок, сквозь пелену слез глядя в застывшие, родные глаза. В эти глаза, совсем недавно полные жизни, смотрела и я, любуясь плывущими по небу облаками. Теперь в них застыла вечность.

— Де-да… Де-да-а, — шептала я, судорожно тряся его руку, отказываясь принять безмолвную правду смерти, коснувшуюся человека, ставшего мне роднее крови. Любила каждую морщинку, прорезавшую его лицо словно карту прожитых лет, смешную, трогательно-седую бороду, старческие руки, помнившие тепло моих детских кос, когда-то заплетавшихся ими, и ощущавшие ярость стали, когда он учил меня боевому искусству. Он отдал мне свою жизнь без остатка. Ни разу не повысил голоса, всегда спокойный, как река в полнолуние, рассудительный, словно древний философ, он учил меня не только сражаться, но и постигать мироздание во всем его многообразии. Учил заглядывать в самую бездонную глубь собственной души, отыскать там искру магии и принять ее всем сердцем, понять, что она — неотъемлемая часть меня, любящая безмерно и подчиняющаяся одному лишь моему желанию. Веймин был для меня всем: и дедом, и матерью, и отцом, как бы парадоксально это ни звучало.

Постигнув невозвратность утраты, я сомкнула дедовы веки, и, рухнув на его бездыханную грудь, разразилась безутешным плачем. Время утратило свой ход в этой пучине скорби. Слёзы иссякли внезапно, словно пересохший ручей, и тогда я осознала — впереди ждёт новое, тяжкое испытание — похороны.

Поднявшись, я ощутила острую боль, пронзившую ногу и бок. Промокшая ткань липла к телу, вызывая неприятную дрожь и тревожное осознание — от потери крови может помутиться рассудок, а мне необходимо обойти поселение, отыскать выживших.