Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 88 – Tommy Glub

Я просыпаюсь от странной, звенящей тишины.

Веки еще тяжелые после бурной ночи, голова приятно гудит от воспоминаний, но внутри что-то тут же вздрагивает, вытягиваясь, как струна. Обычно к этому часу до меня долетают сиплые «ма-ма-ма-ма» Димы из детской. Сейчас — ничего. Дом будто опустел и вымер.

Я сажусь, прижимая простыню к груди, и вслушиваюсь. Тишина вязкая, как густой сироп, медленно стекает по стенам и липнет к коже. Ни робкого скрипа дверей, ни привычного урчания кофемашины, ни даже шороха штор. Только гул собственной крови в ушах.

Сердце спотыкается и болезненно замирает, а в животе сворачивается ледяной ком. Я рывком набрасываю халат, босыми ступнями шлепаю по прохладному полу. Коридор встречает свежим воздухом. Дверь детской распахнута настежь, и пустая кровать режет глаза ослепительной белизной. На комоде нет ни бутылочек, ни пачки салфеток. Одеяльце сложено аккуратно-аккуратно, как в стерильном гостиничном номере — словно здесь никогда не спал мой сын.

— Ди-и-ма? — шепот срывается на сиплый вскрик, а пальцы тут же леденеют, будто я окунула их в снег.

Я метаюсь по дому, сердце лупит в ребра, как пойманная птица. Гостевая — пусто. Кабинет — пусто. Внизу все безукоризненно прибрано: диванные подушки ровные, столешница сверкает, ни детской игрушки, ни случайно забытого телефона. Дима всегда его забывает.

Паника поднимается волной в теле.

Хватаю свой мобильный — пальцы дрожат, и цифры расплываются. Звоню Сергею — длинные гудки, будто удар в грудь. Максу — тишина. Насте — тоже. Холодный голос автоответчика монотонно издевается на испанском: «абонент недоступен».

Мысль бьет током: улетели. Забрали сына, как тогда, пять лет назад. Желудок падает в черную пустоту, в глазах темнеет, ноги подламываются. Нет-нет-нет… Я срываю двери с петель, врываюсь в каждую комнату — пусто, пусто, пусто.

Нет…

— Господи, за что? За что? — хриплю, и слезы мгновенно жгут кожу. Оседаю на диван, обнимаю себя за плечи, телефон прижимаю к груди, как последнюю надежду. Пальцы набирают номера автоматически: Сергей, Макс, Настя, снова и снова.

Никто не отвечает.

В висках стучит тупая боль, дыхание рвется на клочки, а внутри бушует бешеная, бессильная ярость. Я поверила, я открылась, и снова предали! Я закрываю лицо ладонями, рыдаю громко, захлебываюсь воздухом, как утопающий. Часы на стене громко «тик-так», насмешливо отмеряя бесконечные секунды одиночества.

…Ровный рев мотора за воротами пронзает тишину. Сердце подпрыгивает к самому горлу, в ушах звенит. Дверь хлопает, раздается гомон голосов, и в следующую секунду в холл врывается пестрая, шумная компания. Вперед летит мой Дима, румяный, взъерошенный, за ним Макс с коробками, Настя с огромным букетом, и чуть позади — Сергей, усталый и сонный, но со светящийся улыбкой.

— Мама-а-а! — Дима тянет ко мне руки. Я срываюсь с места, халат распахивается на бегу, но мне плевать, на ходу немного его придерживаю только. Прижимаю сына к груди так крепко, что он путается в складках ткани и пискляво фыркает. Я захлебываюсь слезами и смехом, целую его горячие щеки, вдыхаю родной молочный запах — и будто возвращаю себе половину сердца.

— Где вы были?! — голос дрожит, рвется, глаза пылают смесью ужаса и гнева. — Я думала… вы улетели! Вы… исчезли!