Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 6 – Tommy Glub

Этот крик — будто нож по сердцу. Он не просто зовет, он захлебывается, там слишком много отчаяния в таком маленьком голосе. Бросаю в сторону рюкзак и ветровку, всхлипываю громче, чем хотелось бы, потому что боль резанула насквозь. Но Сергей успевает первым, и я мчусь за ним по звуку рыданий.

В гостиной вижу незнакомку, безуспешно пытающуюся успокоить малыша. Димочка изводится в плаче, сбивчиво дергает ручками, захлебывается собственными слезами. Меня будто током пронзает. Чужой дом, чужая обстановка, незнакомая женщина… И мой сын, который явно не согласен с поведением этой женщины…

— Что вы творите, Лидия? Отойдите от малыша! — сипло приказывает Сергей, но мне сейчас нет дела до ее испуганного лица. Я вижу лишь Диму.

Мой родной мальчик. Мое сокровище.

— Сергей Николаевич?.. Я только… я хотела его одеть перед прогулкой… — бормочет женщина, но Шахов уже выводит ее из комнаты, а я не отрываю взгляд от малыша. Колени слабеют, и я осторожно опускаюсь на пол, приникаю к его крошечной ступне носом. Горячие слезы мгновенно жгут глаза. Этот еле уловимый детский запах сносит мне голову, внутри все трепещет.

Дима на миг затихает от неожиданности, широко распахивает глазенки, безмолвно изучая мое лицо. Для него я чужая, новое лицо…

Боже, что ты наделал, Шахов?

Вижу, что подгузник у сына переполнен: скорее всего, Лидия не успела или малыш сходил еще раз. Вот он и недоволен.

— Ну, солнышко, — шепчу, стягивая толстовку и кепку, и осторожно подхватываю его. Невозможно описать, как он тяжело и сладко одновремено укладывается в мои руки. Как будто действительно мой родной кусочек. Вдруг все вокруг стихает. Сердце замедляет свой безумный темп, потому что я прижимаю его к груди, чувствую маленькие судорожные вздохи.

Мы вместе идем в ванную, и я меняю ему подгузник. Сын всматривается в меня, словно привыкает, или вспоминает, мой голос и улыбку. Осторожно рассматривает, молчит и не плачет. Ему интересно.

Он фыркает и выпускает смешные пузырьки слюны, а я трепетно вытираю его губки, чмокаю в гладкий лобик, наслаждаясь нашей первой настоящей минутой близости. Пусть хотя бы пять минут я побуду для него всем миром.

Пока он для меня уже как год и есть весь мир…

Дима все время следит за моим лицом, крошечные реснички дрожат, когда я киваю или тихо шепчу:

— Мама здесь, моя радость, я с тобой.

Он улыбается, и мое сердце пылает от переполняющего счастья. И от осознания, что наша разлука — это преступление перед материнством и его детством. Не прощу такого. Надеюсь, Шахов это понимает.

Понимает, что он сделал.

Через пару минут малыш укутан, сухой, довольный, и с каждой секундой все меньше всхлипывает. А я заставляю себя дышать ровнее, ощущаю, как к горлу подступает новый ком. Смотрю на эти крохотные пальчики, на пухлые щечки — и внутри разрывается буря: горечь, радость, обида, любовь, ненависть к тому, кто лишил нас стольких моментов.

Но сейчас рядом лишь мой сын. И это главное.

— Мой мальчик… — шепчу я, прижимая его ближе. — Теперь я не отдам тебя никому.

Пять минут. Пусть хотя бы эти пять минут будут только нашими.

Когда мы оба одеты и более-менее удовлетворенные, мы вдвоем перебираемся к телевизору и разглядываем небольшие статуэтки рыбок, расставленные на полке. Они нелепо покачиваются, если чуть задеть их рукой, а я невольно думаю о том, что этих рыбок выбирал точно не Шахов. Он не умеет выбирать что-то такое. Так что видимо и это перепоручил.