Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 5 – Tommy Glub

— Ты — ничего, — усмехается он. — Но так надо. Мне нужно защитить сына.

Я стискиваю зубы и отворачиваюсь к окну, стараясь спрятать горькие слезы и гнев. Все, что я могу сделать сейчас, — принять его правила. Чтобы увидеть Диму. Чтобы быть рядом, несмотря на свою боль и обиду.

Пусть делает что хочет. Я уже не знаю, насколько далеко готова зайти, лишь бы быть рядом с сыном. Я согласна на все, абсолютно на все, если это хоть на шаг приблизит меня к нему. Мои родители мечтают увидеть внука и не скрывают негодования в адрес Шахова, но сейчас мне уже все равно, кто и на кого обижен. Чувствую, в глубине у него нет ненависти ко мне, и дело не в банальной ревности или подозрениях. Что-то куда более серьезное сломало нам обоим жизнь.

Я ведь предупреждала его: если он полезет в государственные дела, тотчас найдутся те, кто вспомнит, что у него есть семья. Тогда он был безмерно самоуверен и говорил, что сможет нас защитить. Но, видимо, не смог… или не захотел. До конца не понимаю.

Машина сворачивает в самый конец улицы, где дорога утыкается в глухой лес. Появляются ворота из кованого железа, которые беззвучно раздвигаются, и мы въезжаем на огромную, словно нарисованную картинку. Меня неожиданно прошибает дрожь: все здесь выглядит так, будто мы переступаем порог другого мира.

Дорога идет плавно и петляет между ухоженными газонами и стройными елями. Как в каком-то роскошном сказочном поместье, где каждый уголок выверен. Дом тут же поражает воображение: светлый фасад с массивными колоннами, огромные окна с дорогими портьерами. Все залито мягким светом, над головой тяжело вздыхают кроны высоких деревьев. В центре двора журчит фонтан, и от этого негромкого звука у меня внутри щемит сердце. Природа, дом — все вокруг изящно и безупречно, как на глянцевой картинке.

При виде охраны в черных костюмах я чуть сгибаюсь, стараясь стать незаметнее. Видела таких же на воротах, и теперь — у входа. Они тут повсюду, чужие, непрозрачные фигуры, готовые от чего-то защищать или же держать меня взаперти. Не знаю, что больнее думать.

Открываю окно, чтобы на миг вдохнуть свежий воздух, смешанный с ароматом жасмина и только что скошенной травы. Воздух кажется чище, чем в городе, будто я делаю первый глоток спустя долгую, мучительную задержку дыхания. Все смотрится безукоризненно, но мое сердце сжимается от странного предчувствия.

По узкой дорожке к дому идем рядом с Шаховым. Мне неуютно — задеваю его локтем, иногда он неловко придерживает меня, и я замечаю, какой между нами образовался пропасть. Не физическая, нет. Она внутри, на уровне душ. Я боюсь поднять на него взгляд, а он словно и не жаждет разговора. Но тут плитка предательски подламывается под моим шагом — я падаю вперед, и за секунду меня подхватывают широкие сильные ладони. Сердце срывается в бешеный ритм.

— Только вчера заказали новую плитку, — слышу его низкий голос рядом с ухом. — Дожди размывают почву, приходится постоянно чинить…

— Хорошо… спасибо, — едва выдыхаю, стараясь не смотреть на него. Его объятия, пусть и мгновенные, прожигают кожу. Хочется вырваться и тут же провалиться сквозь землю от собственной уязвимости. Мне все равно на эту плитку, все равно на эти оправдания, лишь бы скорее дойти до сына.

Пульс бьет в висках так сильно, что я готова зажать уши руками, лишь бы не слышать стук крови. Ужас вьется под ребрами, ведь я боюсь: вдруг он сейчас придумает способ не пускать меня к ребенку, вдруг найдет отговорку отложить встречу. Но он лишь идет рядом молча, открывает дверь — и внутри дома меня накрывает горячей волной: там уже плачет малыш.