Книга Репетитор для мажора, страница 24 – Шарлотта Эйзинбург

Всю дорогу до его дома в салоне внедорожника стоит звенящая, густая тишина. Слышно лишь монотонное шуршание шин по мокрому асфальту да тихий гул печки, которая жарит так, что в машине можно расплавиться.

Я сижу, вцепившись побелевшими пальцами в края колючего пледа, и неотрывно смотрю в боковое окно на пролетающие мимо огни ночного города. На губах до сих пор горит фантомный вкус морской соли, виски и... его поцелуя. Господи. Я поцеловала Соболева. И, что самое страшное, я ответила ему с такой отчаянной готовностью, от которой теперь щёки пылают жарче, чем от автомобильной печки.

Машина плавно сбавляет ход. Впереди вырастают массивные кованые ворота, которые бесшумно разъезжаются в стороны, пропуская нас на территорию.

Я сглатываю, глядя на огромный, подсвеченный прожекторами трёхэтажный особняк, утопающий в идеальном ландшафтном дизайне. Масштаб чужого, недосягаемого богатства давит на плечи. Сказка про Золушку вдруг оборачивается пугающей реальностью.

Нужно срочно вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. Иначе я просто растворюсь в этом парне.

Марк глушит мотор, и повисает тишина.

— Спасибо, что не оставил меня на той набережной, — произношу я глухо, стараясь, чтобы голос не дрожал. И заставляю себя повернуться к нему. — Но давай проясним сразу: если ты рассчитываешь, что я сейчас от безграничной благодарности и пережитого шока прыгну к тебе в объятия, то это не так.

Я прекрасно понимаю, насколько жалко и уязвимо звучу. В мокром насквозь платье, завернутая в плед, трясущаяся от озноба. Куда я денусь? Но мне жизненно необходимо выстроить эту хрупкую стену, между нами.

Губы Марка трогает медленная, почти нежная улыбка.

— Не льсти себе, Скворцова, — его голос звучит низко и успокаивающе, словно он разговаривает с напуганным зверьком. — Я предпочитаю, когда девушки прыгают ко мне исключительно по собственной инициативе и в трезвом уме. Выдыхай. Никто к тебе приставать не собирается.

Мы выходим из машины. Холл дома встречает нас идеальной чистотой, мрамором и оглушающей пустотой.

— А где... твои родители? — я невольно понижаю голос до шепота, поеживаясь под высокими сводами потолка.

— Мама на очередном светском рауте, отец, видимо её сопровождает, — равнодушно бросает Марк, закидывая ключи от машины на тумбу. — Вернутся под утро, так что не парься. Идём.

Мы поднимаемся по широкой лестнице на второй этаж. Его комната оказывается неожиданно стильной, строгой и... безликой. Никаких постеров, никакого хаоса. Минимализм, тёмное дерево, идеальный порядок. Словно номер в дорогом отеле, а не комната живого парня. Еще одно доказательство того, как сильно отец контролирует его жизнь.

Марк толкает дверь в примыкающую ванную. Достает с полки толстое пушистое полотенце, затем открывает шкаф-купе и, покопавшись, выуживает чёрную базовую футболку.

— Из женского гардероба у меня ничего нет, так что могу предложить только это, — он протягивает мне вещи. — Снимай своё платье, я отнесу его в комнату, где у нас сушится бельё.

— Я помоюсь и отдам, — бормочу я, решительно выталкивая его за порог ванной и с громким щелчком поворачиваю замок.

По ту сторону двери раздаётся тихий, бархатистый смешок.

Я прислоняюсь спиной к прохладной плитке и шумно выдыхаю. Стягиваю с себя тяжёлый, липкий шёлк платья и встаю под тугие струи горячей воды. Боже... какое это блаженство.