Книга Репетитор для мажора, страница 26 – Шарлотта Эйзинбург

Он медленно наклоняется к своему рюкзаку, валяющемуся на полу, достаёт оттуда толстенный талмуд и с громким стуком кладет его на стеклянный столик.

— Эконометрика. Тема вторая, злая училка. Ты же не думала, что я позволю тебе лишиться Лондона?

Напряжение лопается, как мыльный пузырь. Я прикрываю лицо ладонями и начинаю искренне, до слёз смеяться над собственной мнительностью.

Через десять минут мы сидим прямо на пушистом ковре возле кровати, скрестив ноги. Марк приносит с кухни две огромные кружки с обжигающим мятным чаем — «чтобы ты окончательно оттаяла» — и вазу, доверху наполненную дорогими шоколадными трюфелями — «чтобы твой гениальный мозг работал».

Мы раскладываем тетради прямо на ковре. Я жую конфету, объясняя ему свойства коэффициентов, черчу графики на полях, увлечённо жестикулируя. И вдруг, запнувшись на полуслове, поднимаю глаза.

Он не смотрит в тетрадь.

Марк подпёр подбородок рукой и неотрывно смотрит на меня. Он разглядывает моё лицо так, словно пытается выучить наизусть каждую чёрточку, каждую эмоцию.

Время вокруг нас замирает. В комнате остаётся только стук моего сердца.

И внутри меня, где-то глубоко под рёбрами, вдруг громко, оглушительно и бесповоротно щёлкает.

Я пропала.

— Эконометрика. Тема вторая, злая училка. Ты же не думала, что я позволю тебе лишиться Лондона?

Когда я с громким стуком опускаю на стеклянный столик этот проклятый учебник, напряжение в комнате лопается, как перетянутая струна. Тая закрывает лицо ладонями и начинает смеяться — искренне, до слёз, сбрасывая весь тот липкий страх, который сковывал её последние несколько часов.

А я стою и просто не могу заставить себя отвести от неё взгляд.

Господи, какая же она сейчас... другая. Без своего вечного защитного панциря в виде безразмерного серого худи. Без строгих очков, прячущих эти невозможные, огромные глаза. Без тугого, правильного хвоста. Её волосы, ещё влажные после душа, тяжелыми волнами рассыпаются по плечам. Моя чёрная футболка сидит на ней слишком свободно, сползая с одного хрупкого плеча и едва доходя до середины бедра.

Я вижу её длинные, стройные ноги. Вижу, как тяжело и прерывисто вздымается её грудь от смеха под тонкой хлопковой тканью. В паху тяжело и горячо пульсирует. У меня внутри всё скручивается от дикого желания просто шагнуть к ней, рывком стянуть эту футболку через голову, завалить её на свою кровать и показать, на что мы могли бы потратить эту ночь вместо формул.

Но я стою на месте, засунув руки глубоко в карманы спортивных штанов, чтобы сдержать порыв. Потому что, если я сейчас поддамся инстинктам, я всё испорчу. Она только-только начала мне доверять. Она уязвима, напугана, её мир сегодня перевернулся с ног на голову. Воспользоваться этим — значит подтвердить всё то дерьмо, которое она обо мне думала.

Я сжимаю челюсти и заставляю себя отвернуться.

— Падай на ковёр, училка. Я сейчас приду.

Через пару минут я возвращаюсь из кухни, неся две огромные кружки с горячим мятным чаем и вазу, доверху забитую шоколадными трюфелями. Тая уже сидит на пушистом ворсе ковра возле моей кровати, скрестив свои длинные голые ноги, и раскладывает тетради.

Мы начинаем заниматься. Я честно пытаюсь вникать в дисперсию и метод наименьших квадратов. Но вся моя концентрация летит к чертям собачьим.