Книга Репетитор для мажора, страница 22 – Шарлотта Эйзинбург

Он медленно наклоняется. Я не отстраняюсь, лишь прикрываю глаза, чувствуя, как сердце сбивается с ритма.

Его губы касаются моих. Легко. Невесомо. Бесконечно нежно…

Я стою напротив неё на пустой, продуваемой ветром набережной и просто не могу отвести взгляд.

— И я поняла, что в этой жизни не было... меня. Я ни дня не жила для себя. Я не делала того, что хочу лично я. Я так устала, Марк. Я просто чертовски устала быть идеальной.

Её слова пробивают мою броню насквозь. Ветер треплет её мокрые волосы, она дрожит, укутавшись в этот дурацкий колючий плед, но сейчас Скворцова кажется мне самой красивой девушкой на свете. Под панцирем ледяной заучки, которая пряталась от всех в безразмерном сером худи, всё это время жила настоящая, искренняя, пульсирующая эмоциями девушка. Со своими страхами, амбициями и желаниями.

Я смотрю на неё, такую хрупкую и уязвимую, и перед глазами снова вспыхивает тот момент, когда я вытаскивал её из чёрной, ледяной воды залива. Как изумрудный шёлк платья облепил её стройное тело, как она захлебывалась, а я... я впервые в своей грёбаной жизни так испугался. Испугался до одури, до животного ужаса, что не успею, что она пойдёт ко дну.

Я перехватываю её ледяные пальцы, согревая их в своих ладонях.

— А чего хочешь ты, Тая? — мой голос звучит непривычно глухо, пробираясь под самые рёбра. — Чего ты на самом деле хочешь?

Она замирает. В её огромных, потемневших глазах отражаются огни набережной.

— Любви.

Это простое, тихое слово выбивает у меня почву из-под ног. Я улыбаюсь — искренне, без всяких масок, которые привык носить в универе.

— Ты настоящая, — выдыхаю я, сокращая, между нами, расстояние.

Я признаюсь ей в том, о чём никогда и никому не говорил. О тисках отца, о том, что вся моя жизнь — это расписание и его ожидания, а учёба — просто мёртвая теория, и я вынужден играть дурака, бунтуя против контроля. Мы оба заложники чужих правил.

Я поднимаю руку, осторожно заправляя мокрую прядь ей за ухо. Мои пальцы скользят по её ледяной щеке, обжигая жаром. Я смотрю на её губы — чуть припухшие, дрожащие от холода. Наклоняюсь медленно, дав ей возможность отстраниться. Но она только прикрывает глаза.

Я касаюсь её губ. Нежно, трепетно, боясь спугнуть. И это совсем не похоже на те жадные, пустые поцелуи, к которым я привык. Тая замирает на долю секунды, а затем судорожно выдыхает и... отвечает мне.

Её губы податливо приоткрываются навстречу, робко, но с такой искренней отдачей, что у меня окончательно сносит крышу. Я углубляю поцелуй. Наши языки сплетаются — горячо, отчаянно, смешивая вкус морского ветра и обжигающего виски. Моя рука скользит на её затылок, зарываясь пальцами в тяжёлые, мокрые волосы и притягивая эту колючую, но сейчас такую беззащитную девчонку ещё ближе к себе. Я нежно, дразняще покусываю её нижнюю губу, чувствуя, как она вся дрожит в моих руках.

Когда я нехотя отстраняюсь, Тая открывает глаза и слабо, но очень тепло улыбается.

— Никогда бы не подумала, что Марк Соболев умеет быть таким... нормальным, — шепчет она.

— Я полон сюрпризов, Скворцова, — я тоже усмехаюсь, но тут же становлюсь серьёзным, заметив, как её снова начинает бить крупная дрожь. — Так, всё. Поехали, я отвезу тебя в твоё общежитие. Тебе нужно срочно в горячий душ и переодеться, иначе сляжешь с пневмонией.