Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 237 – Татьяна Соломатина

Старец продолжил, живо блеснув умными ироничными глазами:

— Старец Варсонофий был блестящим военным. Казак! Полковник! И вот на сорок седьмом году жизни пришёл в братство Иоанно-Предтеченского скита…

— Ага, натворивши, отмаливать! Кто ж ещё наставит на путь истинный, как не грешник! – едко вставила Вера.

— Каяться, Вера Игнатьевна, каяться. Познать Бога, – кротко сказал старец. – Каяться, отказавшись от гордыни, пришед к смирению.

— Мы с коллегой очень занятые люди. Что вы хотели… авва Иосаф?

— Что же это вы, Вера Игнатьевна, на арамейский манер? Не можете на родном языке слово «отец» произнести?

— Смирения, смотрю, столько набрались, что через край хлещет!

Эти двое некоторое время сверлили друг друга взглядами. Вера Игнатьевна развернулась, собираясь уйти.

— Пригласил я вас, Вера Игнатьевна, чтобы сказать последнее земное «прости». Слабею ежечасно. Призывает меня Господь.

— Ой ли Господь?! – язвительно метнула Вера. Тем не менее остановилась.

— Есть один занимательный обычай, – снова обратился старец к Владимиру Сергеевичу. – Приговорённый к смерти и палач разделяют последнюю трапезу в знак последнего примирения и прощения. И другой, не менее занимательный: умирающий к любому может обратиться с исповедью.

Старец Иосаф проницательно смотрел на доктора Кравченко. Есть у старцев такой фокус: ляпни и наблюдай. За каждым человеком совести есть такое, чем он мучается. Человек совести непременно запишет себя и в палачи, и в нуждающиеся в исповеди. Этим и отличается человек совести от бессовестного. Владимиру Сергеевичу показалось, что старец смотрит ему в самую душу.

— Не покупайтесь, Владимир Сергеевич! Такой уж он человек, авва Иосаф. Всё-то ему мнится в других то, чего полно в нём самом. Он не Дух Божий узрел, ему со всех сторон зеркала расставлены. Он что в них видит, то и несёт, – Вера адресовалась старцу: – Никто из нас, Игнас Юзефович, не приговорён к смерти, никто никому не палач. Если вы нуждаетесь в исповеди, покличьте игумена, вам окажут профессиональную помощь. Ваш старый знакомец, некогда друг и товарищ, известил меня, что одним из условий исполнения вашего завещания вы поставили мой приезд. Я приехала. Зная вас, попросила Владимира Сергеевича быть свидетелем моего визита. Если у вас всё… Прощай, отец!

Старец упал на колени перед образами, воздев длани горе:

— Прости мне, Господи, самый страшный мой грех! Потому все её грехи на себя принимаю, ибо её грехи не её грехи, а мои!

Доктор Кравченко вздрогнул от неожиданности. Внимание же Веры привлекли предплечья старца. Спали широкие рукава рясы греческого образца (франтоватый образец смирения!), обнажив руки.

— Давно на хлебе и воде сидишь? – деловито поинтересовалась она.

Старец Иосаф тут же отвлёкся от молитвы, не поднимаясь с колен, ответил:

— Второй год.

— Мощный у тебя организм. Ряса красивая, к слову. Идёт тебе. На Афоне побывал? Удивительно, что не шёлковая. Мышцы и суставы ломит?

Старец поднялся с колен, взволнованно посмотрел на Веру.

— Да. Я полагал: возраст.

— Упорная тупая боль в правом подреберье есть?

Старец кивнул. Вера подошла к нему, профессионально-корректно (то есть равнодушно, отстранённо) осмотрела сыпь, ощупала подчелюстные лимфатические узлы.

— Владимир Сергеевич, гляньте! – пригласила она доктора Кравченко осмотреть сыпь.