Онлайн книга «Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон»
|
Жалко выглядел Фрол Никитич. Жальче, нежели прежде. Он был удручающе трезв, раздавлен. Ему было не до масок, не до ёрничанья. Вере Игнатьевне неловко было видеть доброго и чувствительного, невероятно слабого человека. Унылое зрелище. Андрей Прокофьевич предложил ему присесть. Налил рюмку. Жестоким без надобности он не был. Понятно, что многолетняя привычка к алкоголю меняет саму физиологию человека и без дозы спиртного нормально функционировать его сознание попросту неспособно. Разрешил курить. После, приступая к допросу, подал ему чаю. Вера Игнатьевна стояла у окна, молча слушала. — Я соседствовал с Еленушкой. Издали восхищался. Её все ненавидели в этой клоаке, а я восхищался. Как недоступной простым смертным красотой. Я не об обладании говорю, упаси бог! Хотя бы о понимании, о приближенности к пониманию такой красоты… И девочка её замечательная, Полинушка! Сглотнув комок, Потапов помолчал, не замечая катившихся слёз. Андрей Прокофьевич подлил чаю, протянул салфетку. — Благодарю! Грязная помойка совершенно не по рангу Еленочке и абсолютно не соответствует Полине, этому ангелу, обожающему и спасающему мать. Это очень самоотверженное сердце, я прежде не видел настолько преданного дитяти, влачащего непосильную, не по годам ношу без единой жалобы. Раздобудет кренделёк – матушке: «Вам, маменька, нужнее». Я восхищался Еленочкой издалека. У меня и в мыслях не было подойти к ней. Полина, само очарование, здоровалась со мною, милое создание. Иногда я покупал ей конфет, как-то она сказала: «Фрол Никитич, не стоит тратиться на конфеты, преподнесите мне полфунту сливочного масла и французскую булку, маменька так плохо едят!» Господи, с жалованья я купил всего, и икры, передал. Благодарила! Это удивительная, удивительная девочка! Она умеет принимать, не унижаясь и не унижая, это великий, великий дар! Некоторое время ещё Потапов с восторженным умилением говорил о Полине и о её матушке. Но вдруг переменился. На лице проявилось выражение боли и тревоги. — Однажды ночью Елена сама стучит ко мне. Боже! Ко мне?! Недостойному быть даже мостовой под её ногами! Взволнованная, в ажитации, знаете ли. Говорит чудовищные слова. Насильник выследил её, она вынуждена была обороняться, и… Боже мой, слабая женщина, тростинка! Как хватило сил?! Только боязнь бесчестия придаёт мощи! Столь невесомое создание… Она убила его! Нет! Вы в состоянии это понять?! Он резко сник. Силы полностью оставили его. Андрей Прокофьевич предложил поесть. Налил ещё рюмку. От еды Потапов категорически отказался. Рюмку выпил. Без торопливости. Просто как необходимое условие для поддержания сил. — В полицию она обратиться не могла. Никто бы не поверил. Следов насилия не было. Но если насильник не действует грубо, разве становится он от этого менее насильником?! Я помог Еленочке скрыть… В подобных домах часто переезжают, и сундуки по углам никого не смущают ни в какое время дня и ночи. Мы все живём сами по себе, что удивительно в такой невероятной скученности. Возможно, у нас образуются специальное зрение и особый слух: мы не просто не видим и не слышим, или же не хотим видеть и слышать. О, нет! Захоти мы увидеть и услышать – не сможем! Немного помолчав, он продолжил: — Я предложил ей кров. Тогда я жил приличней. Она облагодетельствовала меня, стала моей женой, родила мне двоих прекрасных ребятишек… |