Онлайн книга «Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон»
|
Сейчас на кровати лежала мадам Потапова, измождённая женщина, очевидно некогда обладавшая природной канонической красотой, которая сейчас вновь удивительным образом проступила (как такая-то досталась Потапову?!). В её объятиях покоились двое младших детишек. Тощая девчушка трёх лет и рахитичный полуторагодовалый малыш. На лице мадам впервые за всё то короткое время, что её наблюдал Белозерский, был совершеннейший покой и умиротворение. Детишки так уютно прильнули к вечно кричащей на них маменьке, которую, признаться, прежде побаивались и сторонились. Картина была бы идиллической, кабы не одно но: все трое были окончательно и бесповоротно мертвы. (Вот почему она снова столь красива: она не страдает!) Заколоты. Грязное бельё и ветхая одежонка были залиты кровью. На голом нечистом полу сидела безмятежная мадемуазель Камаргина, измазанная в крови с ног до головы, и преспокойно играла с куклой Верой. Белозерский замер на мгновение. В голову вдруг пришла картина Ганса Мемлинга[88] «Ад», и пришлось сглотнуть нервный смешок, подступивший от воспоминаний о том, как учитель живописи рассказывал о зловещих образах преисподней. Мемлинг по сравнению с тем, что Саша лицезрел сейчас, казался не слишком остроумной карикатурой из журнала «Гвоздь»[89], три номера которого Концевич подсунул Белозерскому. Не то чтобы подсунул. Жили-то вместе. На кухне оставил, на подоконнике. Позади Белозерского жался дворник. Александр Николаевич чувствовал ужас, исходивший от крепкого бесстрашного Ильяса. Всё это длилось мгновение. Александр Николаевич тут же бросился к телам: формально-ритуальное действие. Он знал, что они мертвы. Так же, как он знал, что Ильяс в объятиях хтонического страха вовсе не из-за мёртвых. Дворник глаз не мог оторвать от мадемуазель Камаргиной, которую всегда по мере сил опекал. Рядом с ней лежал окровавленный нож. Кровь на лезвии уже засохла. — Мертвы. Тёплые ещё. Недавно, – отрывисто и тихо констатировал Белозерский. Обернулся к Ильясу. – В участок! В участок беги скорее! Я здесь буду. Дворник с готовностью закивал. Его послали по делу! По делу! Спустя миг его сапоги загрохотали по чёрной лестнице. Александр Николаевич обтёр руки, запачканные при осмотре тел, исподволь поглядывая на мадемуазель Камаргину. Присел рядом с ней по-турецки. — Доброе утро, мадемуазель Камаргина! — Зовите меня Полиной Андреевной, – со светской прохладцей позволила девочка. Добавила ласковее: – А когда мы наедине, так и Полиной. У нас же дочка! Улыбнувшись, она протянула Белозерскому запачканную в крови Веру. Он принял куклу, устроил её у себя на колене, взял девочку за маленькие ладошки, перепачканные кровью. — Полина, посмотрите на меня. Девочка посмотрела прямо ему в глаза умным взглядом и сказала строго-строго: — Только Полиной не при всех! Я всё-таки княжна! — Полина, что произошло? – с напускной беззаботностью спросил Александр Николаевич. Девочка нахмурилась, сморщила чудесный лобик и затем, просветлев лицом (если уместно так выразиться о лице в брызгах и потёках крови), равнодушно пожала плечиками и сообщила, будто об эдакой безделице, такой себе подражательной женской скороговоркой: — Ничего необыкновенного, любезный друг! Фрол Никитич пришли много за полночь. Мамочке было плохо, мамочка кричала на Фрол Никитича, сестрица и братец плакали. Мамочка рыдала, сестрица и братец никак не успокаивались. Мамочке только я помощница и друг, сестрица и братец ещё очень малы, об них об самих заботиться следует. «Помоги мне!» – кричала мамочка. У мамочки, как вы знаете, чахотка, у Люсеньки – плохой желудок и рахит. Маленького Мишеньку рвало кровью, у него тоже совсем плохой желудочек и тоже рахит. Он не мог ни ходить, ни говорить. Мамочка кровью кашляет. Мамочка хотела, чтобы всё закончилось. Фрол Никитич тоже рыдал и тоже кричал: «Когда же всё кончится?!» Люсенька просто кричала. Мишенька не мог кричать, он пищал. Тихо-тихо так, знаете, как маленький птенчик, выпавший из гнезда. |