Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 170 – Татьяна Соломатина

Василий Андреевич всхлипнул. Саша отпустил его и, чтобы как-то сгладить неловкость (он знал, что Василию Андреевичу не хотелось бы, чтобы его слабость была заметна), бросился к стулу за книгой.

— Героем войны двенадцатого года, благоустроителем Юга России и Кавказа мне не бывать, но спасибо, что напомнил! Нужная книга в нужное время дорогого стоит, – Саша открыл том и уважительно посмотрел на портрет Воронцова. – Я возьму, Василий Андреевич? Это выдающаяся жизнь! – Александр Николаевич потряс книгой. – Весомый аргумент! Я быстро читаю, ты знаешь, днями занесу. Не провожай, я не маленький, замок не поломаю.

— Александр Николаевич, постой!

Василий Андреевич бегом сорвался к себе, вернулся с куклой:

— Ваша Вера!

Саша взял куклу, печально улыбнувшись. Ещё раз поцеловал своего старого Василия и ушёл.

Получаса не миновало, как он зашёл в грязный двор доходного дома. В таких квартируются студенты, мелкие чиновники. Вспомнилось Александру Николаевичу «Преступление и наказание». Сорок лет роману, а воз и ныне там. Есть вечные ценности. Вот и пьяная драчка, за которой равнодушно наблюдает нетрезвый дворник. Из парадного вышли заляпанные краской работяги. Саша, вздрогнув, мысленно послал к чёрту Достоевского. Что было совершенно излишним, поскольку ни в чём не повинный, кроме своего таланта, Фёдор Михайлович был четверть века как упокоен. А замучившая его чокнутая бабёнка «доедает» давно сбежавшего от неё Василия Розанова. Вот тебе и получи Логосом по половой любви, раз ты считал, что это и есть его высшее проявление!

Продолжалась материализация мира «Преступления и наказания» (ох, зря Александр Николаевич ещё и Логос в свои плохо структурированные мысли-смыслы заплёл!). К Белозерскому подбежала девчонка – ни дать ни взять дочка Мармеладовой. «Из господ» в крайней степени нищеты. Одета была чисто и опрятно, но практически в ветошь. Девчонка с непосредственной детской жадностью уставилась на куклу, которую Александр Николаевич нёс под мышкой. Но, памятуя о хорошем воспитании, она присела в книксене и поздоровалась:

— Здравствуйте!

У неё был славный бойкий голос, блестящие умные глаза. Саша поклонился ей, как взрослой даме (этого-то она и ждала от него):

— Добрый вечер, мадемуазель!

— Мадемуазель Камаргина! – степенно представилась девчонка. После чего разразилась «пулемётной очередью»^[73]. В её речи, напоминающей скороговорку, интонации взрослых перемежались с искренней отсебятиной. – У мамы и братика с сестрицей другая фамилия, а у меня папина! Папочка умер, и мама снова вышла замуж. Мамин муж очень хороший человек, но его зажимают, он совсем не двигается, во всех шахматных ходах по службе он вечно получает мат! Потому мы вынуждены содержать себя крайне скромно, иначе мы никогда не оказались бы в этом вертепе. Мамин муж пьёт, но я его обожаю, он добрейший, добрейший! Я папочку не сильно помню, совсем не помню, правду говоря, потому считаю маминого мужа папочкой. Но она мне запрещает его так называть, потому что мой папа был состоятельный человек, из чистых господ, дворянин. А мамин муж тоже дворянин, но мелкий, в табели о рангах сущая тля; пьёт от несчастий.

Александр Николаевич встряхнул головой. Угрюмый Питер Достоевского зло подшучивал над ним, великовозрастным сытым барчуком. Девчонка не отрывала взгляда от куклы, потому он протянул ей сокровище, ласково улыбнувшись: