Книга Королева не любившая розы, страница 121 – Ева Арк

После прощания девушка удалилась в комнату графини де Флей, дочери госпожи де Сенесе, и, приблизившись к окну, долго смотрела вслед карете Людовика. Забыв о правилах этикета, запрещающих упоминать короля в третьем лице, она воскликнула, подавляя рыдание:

— Увы! Я его больше никогда не увижу!

Циник Ришельё решил заполнить пустоту, образовавшуюся в сердце монарха, и стал расписывать ему достоинства мадемуазель де Шемеро – его креатуры. Кардинал опасался, что с уходом Луизы де Лафайет король вновь подпадёт под влияние Марии де Отфор.

Однако 4 июня Людовик ответил ему из Фонтебло:

— Если бы мне нужно было кого-нибудь любить, я бы лучше попытался примириться с Отфор, чем с какой бы то ни было девицей при дворе, но поскольку в мои намерения не входит связывать себя с кем-либо, как я уже сказал Вам и как пообещал Лафайет, а я никогда не изменял данному ей слову, как и она мне, я до самой смерти буду придерживаться намерения не связывать себя ни с кем и постараюсь прожить хорошо, как только смогу, на этом свете, чтобы под конец суметь попасть в рай, ведь это единственная цель, которая должна быть у нас в мире сем.

В душевных страданиях Людовика не было ничего напускного. Меланхолия лишила его энергии, заставляя предаваться безрадостным мыслям. Вместо того, чтобы заниматься делами или охотиться, король подолгу сидел в кресле, закинув ногу на ногу, одной рукой подперев подбородок, а вторую бессильно свесив вдоль тела.

Ришельё же успевал подумать обо всём: вскоре отец Жозеф внезапно заболел и скоропостижно скончался, отец Коссен был отослан в дальний приход, госпоже де Сенесе пришлось срочно покинуть двор и уехать в свой замок в Рандане, после чего её любовнику архиепископу Лиможскому ничего не оставалось, как вернуться к своей пастве…

После бегства Марии Медичи и метаний Гастона Орлеанского оппозиционные придворные объединились вокруг Анны Австрийской во многом благодаря тому, что она оставалась единственным членом королевской семьи, кто ещё противостоял кардиналу. Очевидно также, что никто из них не видел в ней лидера, но она сама и её двор были удобной ширмой для осуществления враждебных Ришельё планов. Помощь и совет королеве считались почётным долгом, и каждый дворянин полагал за честь стать на сторону притесняемой государыни. Преданность Анне Австрийской рассматривалась как форма протеста против «тирании» Ришельё. Королева скорее была символом борьбы, боготворимым идеалом, ради которого можно было выражать неудовольствие проводимой политикой и чувствовать себя обязанным поддерживать все оппозиционные настроения.

Однако активность её «дамского двора» наносила ущерб интересам Франции, на страже которых стоял Ришельё. Последний жаловался в своём «Политическом завещании»:

— …Фракции и волнения могут проистекать скорее от вмешательства женщин; женщины наиболее опасны, нежели мужчины, так как в их природе заложены разные виды обольщения, способные передвигать, колебать и опрокидывать кабинеты, дворы и государства, что является таким тонким и изворотливым злом, какое только может существовать.

Даже Дюма-отец, описывавший в «Трёх мушкетёрах» интриги Анны Австрийской и её дам как «милые забавы», впоследствии изменил своё мнение. В продолжениях этого романа, «Двадцать лет спустя» и «Десять лет спустя», его герои с ностальгией вспоминают «великого кардинала».