Книга Клинок трех царств, страница 97 – Елизавета Дворецкая

— Ей заплатили Оттоновым серебром? И почему ты хочешь это скрыть? Ведь выходит – немцы? – Эльга выпрямилась, так ее поразило это открытие. – Но к чему им?

— Вот потому я и молчу пока, что не знаю – к чему. – Мистина встал и снова прошелся по избе. – Можно их, конечно, в поруб взять. Не пожелают за добра ума^[71] говорить – под кнутом заговорят. Но я бы с этим не спешил.

— Чего они хотят? Что им до Вуефаста?

— Вот и я не знаю! – Мистина повернулся к ней. – А мне страсть как любопытно! Жабы были на остуду. Статочно, хотели Гостяту с Витлянкой развести. Но зачем? Что Оттону до нашей каши? Он на Адельхайд женат! Наши ее видели в ту зиму – говорят, красавица истинная.

— Затем, чтобы ты с Вуефастом не породнился и мы со Святшей так и бодались, пока я не помру.

— Похоже на то. Не знаю, чего от нас хочет Оттон, но чем мы слабее, тем ему веселей.

— Адальберта выгнали, потому что Святша был недоволен. Он Оттону об этом рассказал, когда оправдывался в неуспехе. Оттон знает – Христовой вере на Руси мешает Святша. А если мы с ним примиримся и через вас с Вуефастом оба двора еще раз породнятся – епископам стоит и дорогу сюда забыть. Если будут на Руси Христовы люди прибывать – то греки.

— А Оттон Роману соперник, – подхватил Мистина. – Опять, выходит, два цесаря через нас между собой ратятся. Опять из нас хотят дубинку сделать, и обоим та дубинка нужна.

— Так не взять ли тебе их в поруб, хитрецов этих? Не спросить ли, чего задумали? Они здесь человека убили! С этим, – Эльга показала обрубки денария, – уже можно и взять. Ведь в Киев никто больше Оттонова серебра не привозил?

— Прикажи – сделаю. Святша только рад будет. Но я бы повременил.

— Почему?

— Как они так быстро догадались, что им опасны я, Вуефаст, свадьба? Они ж к нашему сговору дня два здесь провели. Виделись со Станимиром и Тови, но те с ними не говорили о наших делах.

— Хочешь узнать, кто им пособник?

— И это тоже. Пусть погуляют. Только я за ними смотреть велел. Куда ходят, с кем видятся.

— С Предслава чадью они видятся, это даже я знаю. Вроде бы, и чего – они все Христовы люди. Да, а греческие письмена-то при жабах откуда? – вспомнила Эльга. – Немцы не знают по-гречески, Тови уверен. Разве что лгут, скрывают…

— Я и думал: письмена не от них, а от пособников. Найти бы того грамотея, ётуна мать, сразу бы во всем этом деле просветление наступило! Везде уже я его искал – у жидинов и моравов. И откуда немцы столько знают, и кто им здесь помогает. Как немцы эту Плынь-то отыскали, жабу старую?

Они помолчали.

— Как Витляна? – спросила Эльга. – Повеселела? Хорошо, жаб нашли быстро, сожгли, они ей повредить не успели, а как Плынь померла, теперь и вовсе вреда не будет.

— Да я б не сказал, что повеселела.

— Что с ней?

— Если Гостяту если при ней поминают – кривится. Говорит, я как о нем подумаю, жабы мерещатся. Это она Величане признавалась. Как бы нам те жабы свадьбу не расстроили. Если и Гостяте жабы мерещатся – что же у них за жизнь будет?

— Значит истово – у бабы пособник остался… Затаился… И не он ли ей шею-то свернул?

— Либо тот, кто платил, либо то, кто заклятье писал. Если это не одна и та же харя.

— Видно, что жабы мерещатся – это знак. Найди его, тогда и жабы из глаз пропадут.

* * *

Бабу Плынь схоронили, и следующей же ночью ее изба загорелась. Хорошо, избенки близ выпасов были разбросаны далеко, ночь выдалась безветренная, и на соседей не перекинулось. Киев снова загудел от разговоров. Соседи наперебой рассказывали, что видели посреди ночи огненного змия летяща, над крышей Плыни тот рассыпался искрами, и мигом избы вспыхнула сверху донизу. И что, мол, вой стоял, пока горела – это невидимцы бабкины выли, а теперь, мол, пойдут себе нового хозяина искать.