Книга Клинок трех царств, страница 92 – Елизавета Дворецкая

— Хрольв сам идти не решился, тебя послал?

— Отец не… не знает. Я сама…

— И что – сама? – Мистина поставил чашу с другой стороны от себя. – Говори, раз пришла. Не бойся, – почти ласково добавил он.

В этом коротком «не бойся» было все – и насмешка над ее страхом, и уверение в его несостоятельности, и призыв к доверию. Власть Мистины над собеседником поражала: рядом с ним Правена саму себя чувствовала какой-то очень важной особой, раз уж он сосредоточил на ней свое искреннее внимание; это было приятно и разжигало желание быть ему полезной, оправдать это высокое доверие. Его голос звучал спокойно, он даже никуда не спешил. Но для Правены каждый проходящий в молчании миг был сродни краже, и она набрала воздуху в грудь, пытаясь одновременно собраться с духом и найти слова – а это оказалось сложнее.

— Я знаю… – начала она, сглотнув, – кто мог жаб насушить. Я не обвиняю… не могу обвинять, но один человек сказал, что он знает…

— Что за человек?

— Это… Грим. Гримкелев сын.

— Что он сказал?

— Что знает, где взята та щепка… жабы ведь были на щепку надеты?

Правена осмелилась поднять глаза к лицу Мистины. Кажется, никогда ей не приходилось подходить к нему так близко – рукой можно коснуться. На середине пятого десятка лет на его высоком прямоугольном лбу появились продольные морщины, углубились складки между ртом и носом, а глаза, от природы глубоко посаженные, из-за обвисшей кожи верхних век сделались еще у́же, однако от этого взгляд стал казался еще более острым. Нос с горбинкой от давнего перелома, твердая складка губ, седина на висках, не очень заметная среди светло-русых волос, опрятно подстриженная борода, крепкая шея, грудь под расстегнутой сорочкой, серебряная цепь и ремешок оберега… Правена вдруг обнаружила, что разглядывает хозяина дома, забыв, что хотела сказать, а он молча ждет, не проявляя никакого нетерпения. Статочно, думает о своем. Славча рассказывала, что в юности Мистина был очень хорош собой, искрился свежей силой и задором. Сейчас искры поугасли, но зато исходящее от него ощущение силы и уверенности стало крепче камня. Он подчинял одним своим присутствием, и за эти молчаливые мгновения радом с ним Правена поняла сразу все: почему двадцать лет назад дружина любила Мистину больше самого Ингвара, почему жена Ингвара любила Мистину – и сейчас еще любит, и почему Ингвар все это терпел… И почему Святослав не может этого терпеть, если хочет быть хозяином на Руси.

— И что с той щепкой? – Наконец Мистина прервал молчание.

— Грим сказал, что знает, откуда она взята, – почти свободно ответила Правена, как сказала бы матери. – А у них, у Жельки, то есть у Красена, мать – волхвита.

— Баба Плынь, да. – Все родственные связи Гримкелева семейства Мистине были известны не хуже.

— Не сама же она жаб ловила, старая. Небось отрокам сказала поймать – Гриму, Жару. Они ей щепку от бурелома принесли. И тогда она знает, кому эти жабы понадобились. Грим грозил, что она на нас покажет, но я… чем хочешь тебе поклянусь, не ворожили мы на Гостяту Вуефастича, не нужен он мне!

— Я знаю, – спокойно сказал Мистина.

«Откуда?» – выскочил вопрос в мыслях Правены, но задать его вслух она не посмела. Да ниоткуда. Спокойный взгляд Мстислава Свенельдича, казалось, видел ее сердце и мысли лучше, чем она сама.