Книга Клинок трех царств, страница 204 – Елизавета Дворецкая

Мистина не возразил: это правда. И собрать эти простые соображения способен кто угодно. Другое дело, никто, кроме самых близких, не возьмется судить, чего мог сделать Ингвар в те давние годы, а чего не мог.

— Бог не допустил, чтобы меч попал к Святше, – убежденно продолжала Витляна. – Он должен попасть к Улебу и честь его восстановить.

— И как он к нему попадет?

Отец смотрел на Витляну таким взглядом, какого она еще у него не видела: закрытым, но внимательным. Он привычно скрывал свои мысли, но искренне хотел проникнуть в ее мысли. Мистина был не из тех людей, для кого дети до седых волос маленькие, а все их речи – пустой лепет. Наоборот, он в каждом своем ребенке видел такого же сына рода, которому просто еще не хватает опыта, в том числе и опыта управления собой.

Когда человек становится взрослым? Когда начинает ставить перед собой взрослые цели. Его младшая дочь придумала себе цель, которой в шестнадцать лет не было даже у него самого – сменить в Киеве князя.

У него эта цель появилась позже. Свенельд не один год это обдумывал, выращивая Ингвара и его супругу, а к делу приступили, когда Мистине было уже двадцать три. Дочь заметно его обскакала. Но им со Свенельдом боги не посылали никаких золотых мечей – средства сразу доказать свою правоту.

— Мы поедем к нему в Выбуты и отвезем меч. Если Святша все равно собирается нас изгнать…

— Нет. – Мистина уверенно качнул головой. – Пойми, дорогая. Я чуть ли не тридцать лет на эту гору карабкался. С того дня, как полез в ту ётунову чащу, в медвежье логово за Эльгой – Ингвару нужна была в жены старшая племянница Олега Вещего. Другой подходящей невесты Олегова рода тогда не было: Ростислава была намного старше нас и уже замужем, а ее дочери – еще малы. И я пошел с сулицей на сам Темный Свет. Я убил того переодетого медведя – и до сих пор не знаю, что мне за это будет, когда три мои души на прощание выпьют из моего черепа и разойдутся каждая своей дорогой. Несколько лет мы осваивались и силу копили. Мы сбросили со стола Олега-младшего, и в гибели Предслава его внуки винят меня, хотя я его пальцем не тронул. Я добился от Сванхейд, чтобы она признала Ингвара единственным наследником Олава. И то, как я этого добился, черным пятном лежало на моей душе до самой смерти Ингвара. Я ходил с ним на греков, и под Ираклией меня чуть на пику не насадили и конем не раздавили. В год мятежа древлянского меня заставили выбирать, кого предать: вас, мою семью, или Ингвара – моего князя и побратима. Он ценой своей жизни избавил меня от этого выбора, но отмыть мою честь не сумел. Идти после этого на Ингварову могилу пировать, где на одного моего отрока было пятеро древлян, было забавой – что «в криночки» играть. Тогда мне было совсем все равно, вернусь ли я с той могилы живым. В тот же год Святослав вызвал меня на поединок, все из-за того же обвинения. И опять мне пришлось выбирать: проиграть бой и признать вину, или пролить кровь своего князя, которому клялся на оружии. И те двенадцать лет, что с тех пор прошли, тоже не были для меня легкими. А теперь ты говоришь мне – оставь все и уезжай, чтобы вручить Улебу какое-то старое ковыряло?

— И кого ты выбрал? – Витляна враждебно взглянула на него. – Нас или Ингвара?

Только до этого места она и дослушала толком. Пока отец говорил, Витляна все лучше понимала: ее замысел у него сочувствия не встретит. Его замыслы куда шире, судьба своей семьи – только малая их часть. Они, его дети, знали об этом всегда, с рождения. И этого не могли ему простить, пусть в самой глубине души. Ута не позволяла им говорить об этом – она раз и навсегда приняла свое малое место в жизни мужа. И это ее добровольное умаление они прибавляли к винам отца.