Книга Клинок трех царств, страница 151 – Елизавета Дворецкая

— Грядоша режет деревянную основу, я пока накладки правлю. На днях сделаем. Как раз как Лют клинок расчистит. Ты еще погляди, – Гутторм хмыкнул, – там рукоять тоже золотая и того… на Фрейров жезл больно смахивает, со всеми частями, что положены.

Если помнить, что повесть о мече Ахиллеуса излагалась в присутствии почти трех десятков женщин, не стоит удивляться, что уже к вечеру она до мелочей стала известна в Киеве всем, от младенцев до глухих дедов. На следующий день, в воскресенье, церковь снова была полна – собрались все, кто был крещен, даже те, кто за делами позабыл об этом. Полон был и торжок, и та толпа, что дни назад кидала в иерейский двор камни и дохлых крыс, теперь приветствовала отца Ставракия и диакона Агапия радостным гулом. Во время службы папаса разглядывали с совершенно новым любопытством и благоговением, как вестника и посредника чудесного дара, вслушивались в слова молитв, надеясь проведать некие тайны Божьей воли и милости. И конечно, все надеялись увидеть божественный меч с его золотыми ножнами, но в этих надеждах обманулись. Отец Ставракий провел молебен с благодарностью Господу за помощь и ценный дар, а после службы сказал в кругу любопытствующих бояр: когда меч и ножны будут готовы, он принесет их в церковь для освящения и после того передаст князю. Ему, конечно, хотелось, чтобы Святослав пришел за этим божьим даром в церковь, но князь отказался, и сговорились, что из рук папаса сокровище получат крещеные родичи князя – Вальгард, Торлейв и Велерад, а уж они отвезут на Олегову гору. Двоим юношам сия почетная задача была дана в награду за участие в отыскании Ахиллеусова меча, а Вальга был одним из немногих крещеных ближиков Святослава. По этому случаю на Олеговой горе готовилось великое пирование. Прияслава предлагала отложить торжество до уже близких Купалий, чтобы меч, схожий с солнечным лучом, прибыл в день торжества Хорса и Дажьбога, но Святослав не мог ждать даже три дня лишних. Он утратил покой и сон в ожидании священного дара – будто уже видел перед собой дверь божественных палат и оставалось лишь дождаться ключа от нее.

Оттоновы послы тоже не остались безвестны: Святослав сам отправил к ним Хавлота и Болву рассказать о находке и пригласить на пир, чтобы увидели своими глазами. Вот теперь он повеселел, зная, что уже в ближайшие дни ему не придется больше завидовать Оттону с его Святым копьем.

— Я вот что понял, – сказал он Прияславе как-то посреди ночи: не мог толком спать, все думая о своей обновленной судьбе. – Давно было ведомо: греки с франками воюют, те и другие нас хотят своей вере научить и на свою сторону перетянуть. Даже матушка сама не знает, чья сторона краше: то было к грекам съездила, от них веру привезла, через три года к Оттону послала, тоже за верой, может, у этих лучше. А я всегда знал: ни тех, ни этих нам не надобно. У греков – цесарь, у франков теперь вот тоже цесарь, всем князьям князь. Если у меня будет Хиллеусов меч золотой… боги дали знак, что ни к тому, ни к другому мне под руку не идти. Я буду им равен. Придет время – буду.

— Но как? – удивилась Прияслава, вовсе не удивленная тем, что ее мужу не дают спать такие мысли. – Греческие цесари свое званье по наследству получили, Оттон сколько лет добивался цесарского венца. И то греки признают ли еще его цесарем? На тебя-то кто такой венец возложит?