Книга Счастливчик, страница 75 – Рене Леблан

Окассен тоже отнёсся к трубадуру доброжелательно. Усадил с собой за стол, налил вина и стал расспрашивать, что делается на белом свете. Маризи отвечал спокойно и любезно. Вообще Николетт заметила, что в нём был какой-то чистый внутренний свет. Этим он напоминал Бастьена, даже улыбался похоже — искренне и ласково.

— В Руане поймали страшного злодея, — рассказывал Дамьен. — Он убивал припозднившихся женщин. Причём, не ради грабежа или насилия, он уродовал им лица ножом.

— Экий нелюдь! — ужаснулась мадам Бланка.

— А в Париже изловили алхимика, который отрезал головы крысам и пришивал их к телам кошек. И такое животное оставалось живым, питалось и даже плодилось.

— Святый Боже! — воскликнула Николетт.

— Надеюсь, его сожгли? — спросил Окассен.

— Конечно, мессир де Витри, ведь это несомненно, колдовство.

Заметив, что Окассен побледнел, и бровь у него задёргалась, Николетт быстро проговорила:

— Теперь спойте нам что-нибудь, мессир Маризи!

Дамьен с улыбкой кивнул, достал из чехла лютню и заиграл. Мелодия звучала нежно, как плеск лесного ручейка, и голос у трубадура был красивый. Но Бастьен пел лучше, подумала Николетт. Она тотчас заставила себя отвести взгляд от пальцев, изящно перебирающих струны. И вдруг заметила, что Урсула, стоящая в дверях, улыбается Дамьену, и глаза её необычно искрятся. Трубадур тоже видел это и неприметно улыбался Урсуле.

«Боже мой! — с радостью подумала Николетт. — А ведь это её давняя мечта — бедный трубадур!»

— Ну, я думаю, спать пора, — объявил Окассен.

Он поднялся наверх вместе с Николетт и молча наблюдал, как она поправляет на колыбели ткань, которой завешивала младенцев от вечерней мошкары.

— Знаешь, я сегодня лягу с тобой, — сказал он. — Этот музыкант навёл на меня тоску своими балладами. А ты ведь уже ходила в воскресенье к мессе, значит, очистилась.

Николетт посмотрела ему в лицо. Он был спокоен, даже улыбался слегка.

— Хорошо, — смущённо проговорила она. — Тогда давай перенесём детей к Урсуле, а то они тебе спать не дадут.

Они вдвоём осторожно перенесли колыбель. Урсула ещё была внизу — стелила Дамьену на лавке в трапезной. Они увлечённо болтали и смеялись.

— Эй, ты! — крикнул Окассен. — Иди спать, дети сегодня будут у тебя.

— Сейчас, — не глядя на него, отозвалась Урсула.

— Не сейчас, а иди немедленно! — раздражённо приказал Окассен.

Видно было, что он разозлился, и его самого это смущает. И Николетт коснулось изнутри неприятное чувство. Как будто она приревновала Окассена из-за того, что тот ревнует Урсулу к трубадуру.

Едва они легли в кровать, Окассен задрал на Николетт рубашку до самых плеч и сразу сунул руку ей между бёдер. Его пальцы двигались так, словно он разламывал апельсин на дольки. Николетт стиснула зубы.

— Я так соскучился по тебе, — прошептал Окассен, целуя её то в губы, то в шею. — Наконец-то…

— Только не трогай соски, пожалуйста, — попросила она. — Боюсь за молоко.

— Конечно, любовь моя. Скажи мне, что тебе нравится больше всего, я это сделаю. Ну, как бы ты хотела?

«Никак», — подумала Николетт. Но вслух ответила:

— Я ничего не понимаю в этих вещах. Делай, что нужно тебе.

Несколько минут он целовал её плечи, живот и грудь. Потом сказал слегка смущённо:

— Один друг говорил мне, что все женщины любят вот такое…