Книга Счастливчик, страница 149 – Рене Леблан

— Скажи ему, что я ни в чём не виноват. На моих руках нет крови. Я не хочу в тюрьму!

Николетт знаком попросила Мишеля отвернуться.

На другой день мадам Бланка хотела отвезти Мишеля познакомиться с другими родственниками, но он отказался.

— Лучше я займусь кузеном, тётушка. Я обещал вам полечить его. Мой отец лечил племянницу венгерского короля, страдавшую подобным расстройством, и заметно улучшил её состояние. Знаете, ведь мой отец написал научный труд о душевных болезнях.

— Господи, племянник! — воскликнула мадам Бланка. — Когда болит душа, идут не к лекарю, а в церковь. Разве у Окассена — болезнь? Тут колдовство или проклятие.

Но Николетт решительно перебила свекровь.

— Мы очень просим вас помочь, Мишель! Я всегда думала, что это болезнь, только не понимала, откуда она взялась. От тяжёлых родов? От испуга? Или, может, от какой-то заразы?

— Никто этого не знает, кузина, — серьёзно ответил Мишель. — Но мой отец разделяет точку зрения древних египтян, которые считали, что душевные болезни возникают, если поражена наша наружная душа.

— Разве душа снаружи? — удивилась Николетт. — А я думала, она — здесь…

Она приложила руки к груди и тут же покраснела до ушей.

— Я говорю глупости, да, кузен?

— Вовсе нет, — с улыбкой ответил Мишель. — Здесь, внутри, наша главная душа. Если поражена она, человек полностью безумен. Когда повреждается мозг, больной становится слабоумным. А повреждения наружной души вызывают такие расстройства, как у Окассена. Греческие медики называли это паранойей или френией.

— Матерь Божья! — воскликнула Николетт. — Что это такое?

— Временное помрачение рассудка, бред, беспричинные страхи. И раздвоение личности тоже.

Николетт настороженно спросила:

— Но вы ведь не будете связывать его, обливать водой, бить по голове?

— Конечно, нет! — заверил Мишель. — Мой отец считает варварством такое обращение с больными людьми. К сожалению, это практикуется повсеместно.

— А как вы собираетесь лечить его? — настаивала Николетт.

Мишель взял её за руку, улыбнулся, чем вдруг неуловимо напомнил Бастьена — такая же нежность была в его улыбке, когда он утешал Николетт в горькие минуты.

— Кузина! Вы добрейшая и благороднейшая женщина на свете! Ведь я всё знаю про вас и Бастьена. Он рассказал мне, почему вынужден был бежать из Франции. Если честно, сначала я подумал, что Бог покарал Окассена за то, как он поступил с вами. А теперь вижу — вы искренне сочувствуете его страданиям.

— Я с ним выросла, Мишель, — опустив глаза, ответила она. — Мы были как брат с сестрой. Мне его жалко.

— Вы любите его? — тихо спросил Мишель.

Николетт печально улыбнулась.

— За всю жизнь я любила только Бастьена. Знаете, по-настоящему, как в рыцарских романах. Но у меня трое детей от Окассена, и сейчас я жду четвёртого. Не могу я ненавидеть или не жалеть отца своих детей!

— Так ведь любовь бывает разная, — рассудительно проговорил Мишель. — Она не всегда такая, как в романах. Доброта и самопожертвование — это гораздо сильнее, поверьте.

Николетт быстро сняла с пальца колечко, которое Бастьен прислал ей после побега из Франции.

— Скажите, кузен, что здесь написано?

— «Прости меня», — перевёл Мишель. — Наверное, я должен был промолчать об этом, но Бастьен не раз говорил мне, что и вполовину не любит Франси так, как вас.