Книга Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, страница 145 – Вера Мосова

Нет, нельзя об этом думать, пусть всё останется, как есть.

Не знала Нюра, что матушка её в это время думает о том же. О будущем Василки. Стоит у печи, а в уме разговор с постояльцем перебирает. Ой, чуяло её сердце, что неспроста этот странный господин опять у них остановился, неспроста про мальца выспрашивает. Где, мол, тот парнишечка, который давеча лошадей распрягать помогал, уж больно ловкий да умелый? Ах, он теперь дома не живёт! И далеко ли отправили парня? А ладно ли ему у сестрицы-то живётся, не обижают ли его там? Нет, не просто так он любопытничает, слишком настойчиво Василком интересуется. А уж когда он спросил, не заезжала ли зимою к ним монашка, мать Феофания, тут Анфисе и вовсе плохо стало. Она, конечно, ответила, что имён у постояльцев не спрашивает, много их ездит, может, и заезжала, только вопрос этот и вовсе её добил. И Прохора, как на притчу, дома нет. Угораздило же его именно сегодня со своей сбруей на рынок поехать! Что же делать-то ей? Что делать? Вдруг это родственник Василков? Порушит парню жизнь, как пить дать, порушит. Но что причитать-то зря? Надо что-то делать. Действовать надо! Сейчас она подаст гостю обед и откровенно поговорит с ним. Отмалчиваться уже нельзя. Всё равно он как-нибудь вызнает, где Василко учится, да сам к нему и явится. Вот тогда-то мальцу совсем плохо станет. Ох, сынок, сынок, и как же беду-то от тебя отвести?

Анфиса взяла расписной тагильский поднос, поставила на него деревянную миску со щами, задумалась на минуту, потом достала тарелку кузнецовского фарфора, перелила в неё щи, на маленькую тарелочку положила свежеиспечённого домашнего хлеба. Пусть гость не думает, что они голытьба какая, могут и достойно стол накрыть. Пусть он из хорошей посуды отобедает, чай не износятся тарелки-то! Достала из голбца груздочков солёненьких, капустки квашеной да огурчиков бочковых. Отдельно положила кусок разваренной телятины. Завтра пост начинается, а сегодня ещё мясом можно попотчевать. Подав гостю обед в горницу, она не спешила уходить, раздула самовар, что стоял тут же, наколола сахара, сложила его в изящную сахарницу того же кузнецовского фарфора. Убрав со стола посуду, она попросила немного подождать, пока закипит самовар и села напротив гостя. Тот с удивлением поднял на неё глаза.

— А скажи-ка ты мне, мил человек, – начала Анфиса решительно, – с какой это стати ты сыном моим так упорно интересуешься?

— Так забавный он мальчонка, понравился мне в прошлый раз… – начал, было, гость, но встретив суровый взгляд хозяйки, несколько опешил и замолчал, не зная, что сказать.

— Не надо обманывать меня, – твёрдо проговорила Анфиса, – вижу, что неспроста ты к нам зачастил. Сказывай, как на духу, кто ты?

Господин слегка смешался, потом улыбнулся и заговорил:

— Дед я ему, Анфиса Игнатьевна, родной дед. Зовут меня Денисьев Иван Филимонович.

Анфиса побледнела и вцепилась руками в столешницу. Он уже и имя её вызнал! К Василке подбирается!

— Не волнуйтесь так, прошу Вас, – вновь заговорил он, – я не сделаю худа ни Вам, ни Василию. Напротив, я намерен вознаградить Вас за то, что спасли моего внука от погибели, вырастили его и любите, как родного сына.

Анфисе стало неловко, эвон как почтительно гость к ней обращается, а она к нему по-простому, на «ты». Хозяйка тут же исправилась, умеет и вежливой быть! А как же иначе? Только твёрдость в её голосе не исчезла.