Книга Ходила младёшенька по борочку, страница 42 – Вера Мосова

Сестра Макария скромно потупила глаза.

— Расскажи-ка, сестра, девице, к чему мужской-то интерес приводит, – настаивала Феофания, – спасай её заблудшую душу, пока не поздно.

Любушка видела, что Макария не очень-то склонна ворошить своё прошлое, но подчинилась воле старшей. История её была проста и печальна. Рано осиротев, они с сестрой жили в Верх-Исетском заводе. Изба, доставшаяся им от родителей, была хоть и крепкой, но всё равно требовала мужских рук. А тут как раз и помощник объявился. За сестрой, которая была старше Макарии на три года, стал соседский парень ухаживать да по хозяйству помогать – то дров наколет, то приколотит чего, а весной с огородом поможет. С мужицкой-то помощью, оно и полегче стало. А вскоре он совсем к ним перебрался, женившись на сестре. Потом у них и сыночек народился. Такой был ревун, что никакого спасу. Уж и к бабке его носили, от сглазу заговаривали, а толку никакого – ревьмя ревёт день и ночь. Сестра извелась с ним вся. Вот бабка и сказала, что надо кочергу^[16] выводить, тогда ребёнок успокоится. Протопили баньку, позвали ту старуху. Она принесла с собой тесто и давай его катать по распаренному тельцу малыша, говоря, что сейчас болезнь эту из него вытянет. А к тесту тому и в самом деле какие-то волоски прилипают, да такие жёсткие, будто настоящая щетина. Подивились сёстры этому, а бабка дело своё знает, руками ловко двигает да что-то наговаривает себе под нос. Вот она всё закончила, помыла малыша и завернула его в одеяло. Они с сестрой ушли в избу, а Макария осталась ополоснуться. Только она разделась, тут к ней в баньку сестрин муж и заскочил. Испугалась она, кричать принялась, а он рот-то ей зажал, а сам что-то нашёптывает, да на полок её заваливает. В это время дверь отворилась, и вошла сестра. Младенец-то спокойно уснул после бабкиного леченья, она и решила тоже ополоснуться. Ой, как она лютовала тогда! Отхлестала по щекам и сестру, и мужа. А муж-то возьми да и скажи, что не виноват он, что Макария сама его зазвала, спинку, мол, потереть просила. Та пыталась оправдаться, но всё тщетно. Так и осталась сидеть в бане, когда они ушли. Горько она плакала, не зная, что ей делать. В дом пойти она не могла, а деваться ей больше некуда. Вот и удумала она тогда руки на себя наложить. Нашла какую-то верёвочку да в предбаннике и повесилась. Очнулась уже в избе на лавке. Сестра вовремя подоспела, вынула её из верёвки да в чувство привела. После той истории не могла она больше дома оставаться, решила в монастырь уйти. С той поры и живёт там послушницей, к постригу готовится.

Любашу потрясла эта история, она по себе знала, как горько бывает, когда близкие люди тебе не верят. Интересно, матушка всё ещё считает её виноватой в Лизаветиной беде? И что же всё-таки случилось с Василковой женой? Сама ли она отравилась тогда или тут тоже чей-то злой умысел? Любушка вдруг почувствовала, как сильно отдалилась она от привычной заводской жизни, от дорогих ей людей – слишком много всего с ней самой приключилось в последние дни. Она как будто резко повзрослела за время своих скитаний. Теперь даже прежнее её чувство к Василке стало казаться ей не более чем детской привязанностью.

На закате подъехали к Екатеринбургу. Слегка утомлённая дорогой, Люба задремала, а когда открыла глаза, с удивлением огляделась по сторонам. После заставы, которую миновали путники, потянулись ветхие избушки окраинных улиц, постепенно они сменились богатыми домами. Повсюду блестели купола церквей, позолоченные закатным солнцем, сновали повозки, шагали люди. Всё тут было чужим, непривычным и совершенно иным, нежели в её далёком посёлке. И даже Тагильский завод, к которому она уже начала было привыкать, показался ей теперь почти родным и близким. А этот, совершенно незнакомый, пугал и завораживал одновременно. Любаша растерялась – как же она найдёт тут свою родню? Словно прочитав её мысли, матушка Феофания сказала: