Книга Ходила младёшенька по борочку, страница 141 – Вера Мосова

Назавтра она решила навестить матушку Феофанию. Отпросилась у своих на часок, оставила Леночку и отправилась. Сначала она зашла в церковь поклониться иконе Богородицы. Поставила свечу и поблагодарила за помощь. Потом сыскала старую монахиню. Та была ей очень рада. Просияла, увидав Любу, морщинистое лицо словно озарилось светом.

— Поблагодарить я Вас пришла, матушка Феофания. На путь истинный Вы меня наставили, помогли мне. Сейчас я и не ведаю, как бы жила без моей малышки. Да и неизвестно ещё, осталась бы я жива или нет.

— Родители сильно гневались? – участливо спросила монахиня, довольная, что сумела ещё одну душу спасти в зачёт греха своего, который ей никогда не отмолить.

— Да нет, не сильно. Приехали вот, внучку нянчат, – Люба тепло улыбнулась. – Одно меня беспокоит: им втемяшилось непременно замуж меня выдать, а я и не хочу вовсе. Уж и не знаю, как им противостоять. Пришла вот опять к Вам за советом. Да к Богородице.

— Не серчай ты на них, это они добра тебе желают, хотят счастливой видеть. Только через силу-то никого ещё счастливым не сделали. Счастье-то, оно для каждого человека наособицу, каждый его по-своему понимает. Одни люди живут разумом, другие – сердцем. Вот ты сердцем живёшь – это видно. Слушай его всегда и даже не пытайся идти супротив него, всё равно ничего не выйдет.

Любаша поняла, что именно этих слов и ждала она от матушки Феофании, поблагодарила старуху и собралась, было, уже домой возвращаться, а та вдруг про Василия спросила. Не знала она, что жену он схоронил, что в столице теперь обретается. Сильно огорчилась старуха, когда Люба поведала ей про Василково горе.

— Молиться за него стану, – горестно сказала матушка Феофания на прощанье. – А ты ступай к своей дочке. И храни вас Бог.

Любаша попрощалась и пошла, а старуха перекрестила её вослед.

Знойным июльским днём Василий ехал в открытой коляске по Невскому проспекту и томился от жары. Извозчик гордо восседал на облучке, то и дело покрикивая на зазевавшихся прохожих.

— Приехали! Где барин сойти изволит? – обернулся он к пассажиру.

— К колоннаде подъезжай, там и сойду, – отвечал ему Василий, показав рукой в сторону Казанского собора.

Расплатившись с извозчиком, он шагнул в прохладу каменных сводов. Из всех столичных храмов почему-то этот привлекал его более всего. Именно Казанской иконе Божьей Матери шёл он поклониться всякий раз, как тоска по Лизавете одолевала его особенно сильно. У этой иконы подолгу стоял он, мысленно обращаясь к светлому образу Божией Матери. У неё просил он здоровья для сына и всей своей семьи, у неё спрашивал совета, как жить ему дальше. Здесь на него нисходила какая-то особая благодать, и получал он успокоение своей истерзанной душе. Пусть временное, но всё-таки затишье. И так до следующего раза, пока тоска вновь не возьмёт его за горло своей цепкой рукой.

Сегодня у него особый случай. Сестрица Нюра письмо прислала, сообщила, что родила Любаша дочку, что Еленой её окрестили. Вот и хочет он поставить свечи за здоровье Любаши и её девочки и попросить Божию Матерь оберегать их, не подпускать к ним никаких невзгод. Люба-то, она ведь хорошая. С детства они с Василием дружны были. Вместе играли, вместе в огороде работали. И в поле, и на покосе. В лес по грибы да ягоды ходили вместе. Ему, как старшему, всегда наказывали следить за Любаней, и он старался, опекал её, как мог. Дружки его, Петька с Николкой, порой подшучивали над ним, нянькой дразнили. Только он не обращал внимания. Любаша в няньках не нуждалась, не хуже любого парня могла за себя постоять. И попроказничать любила. Особенно летом. Помнится, матушка строго-настрого запрещала рвать горох до Ильина дня, пока он не вызреет, полудницей^[28] их стращала. А Любаше всё было нипочём! Проберётся тихонько в огород да нарвёт полный подол стручков, а потом они сидят в каком-нибудь укромном уголочке и вместе его едят. А как подросла немного, ни в чём старалась не отставать от Василия, плавала не хуже него, по деревьям лазила, легко скакала на коне верхом, в ночное с ним ездила. Отчаянная всегда была. И надёжная. Это он сейчас осознал. Не было у него друга преданнее, чем эта малявка. А потом он как-то отдалился от неё. Особенно, когда Лизавету встретил да влюбился. Всё это перебирал он теперь в памяти, стоя перед иконой и молясь за свою подружку и её дитя.