Книга Ходила младёшенька по борочку, страница 132 – Вера Мосова

— А я когда-то жил в этой комнате! – попытался он перевести разговор в другое русло. – Целых четыре года!

— А я и не знала, что это твоя комната.

— Да какая же она моя? Она теперь твоя! Просто это был мой временный приют.

— А теперь мой временный приют, – улыбнулась Любаша. – Как твоя Лиза?

— Пока нормально. Вот зашли попрощаться. Едем домой. Она сейчас к Глаше забежала. Филю тут оставляем, пусть погостит у бабушки с дедушкой. Ей отдохнуть надо, полечиться.

— А ты не боишься, что без сына ей тоскливо станет? Оставил бы и её тут.

— Боюсь я оставлять её. Вдруг опять потеряется? Пусть уж дома.

Люба пожала плечами. Может, и правда, дома лучше.

— А можно, я с тобой письмо своим передам?

— Конечно! Пиши, я пока внизу буду, с сестрой поговорю.

Любаша села за письмо. Но как только она взяла перо в руки, поняла, что не знает, о чём писать. Что она может рассказать о своей жизни? Что живот её растёт? Что сегодня она поедет к портнихе? Или что вчера она гадала? Любаша вздохнула и положила перо. Пусть уж лучше Василко на словах передаст им поклон от непутёвой дочери.

Анфиса выглянула в окно, любуясь зимним деньком сквозь сеть переплетающихся диковинных узоров на стекле. Хорошо там, солнечно. И морозно. Слышно, как шкрябает по снежку деревянная лопата Прохора. Просто удовольствие по такой-то погодке работать. Январские дни стоят, как обычно, ясные да искрящиеся. И на душе от них светлее – к весне душа-то рвётся. Крещенские морозы позади, теперь и до Масленицы рукой подать. Зимнее промежговенье, оно завсегда такое – сытое, неспешное и немного ленивое. Мясоед в самом разгаре. Время свадеб. Вот и Танька Кузнецова вчера рассказывала в лавке, что оженился братец-то её. Это она с намёком – Любаша, мол, одна осталась, а он вот при жене. Да ещё и хвасталась, что с хорошим приданым взял парень невесту – с домом своим. Понятно, что ей это больше всего нравится, теперь родительская-то изба Таньке достанется. Ох, не удержалась тогда Анфиса, взяла грех на душу, съязвила по поводу неземной красоты Серафиминой. Дескать, беда ли, что у невесты морда корява да глаз косит, когда дом в приданом числится! Знала она от Василки, на ком Николка-то женился. Тут Танька и замолкла сразу, не нашлась, чего ответить. Сношку-то свою она ещё и не видывала совсем.

Анфиса присела на лавку с прялкой. Самое время рукоделием-то заняться, пока весенние хлопоты не подоспели. Вдруг в избу вошла Тюша, занеся с собой морозного воздуха.

— Закрывай плотнее дверь-то, а то куржак^[25] мигом нарастает! – бросила ей Анфиса, поправляя веретено и готовясь выслушать, с чем невестка пожаловала.

Тюша скинула шубейку и села напротив свекрови.

— Беда у меня, матушка, – начала она печально, – не знаю, что и делать, за советом пришла.

Анфиса внимательно смотрела на неё, ожидаючи подробностей. Не хотелось ей верить в беду при такой-то ясной погодке. Может, и не беда оно вовсе, а так, надуманное.

— С Асей беда, – продолжала Тюша. – С той поры, как вернулись мы от Любаши, она всё молится да молится. Силой от икон-то гнать её приходится. Грех, говорит, сестрицын замаливает да милости просит у Господа, чтоб оберегал он Любашу и младенца её нерождённого от людских пересудов и бед всяческих. А вчера сказала мне, что сама она невестой Божией стать мечтает, и в монастырь собирается, когда подрастёт. Чего это с ней, матушка? Как мне вразумить её?