Книга Кровавая заутреня, страница 119 – Нина Левина

Почти весь полк Ферзена выстроился на берегу Вислы встречать своих боевых товарищей спустя долгие месяцы неизвестности об их судьбах. Даже лежачий раненый Вигель потребовал, чтобы его перенесли на носилках поближе к мосту. Хотел сам увидеть знакомые лица. Васильев и Алексей находились возле раненого, не позволяя ему вскакивать и махать здоровой рукой. Каждого, ступившего с моста на этот берег, солдаты приветствовали радостными криками, друзья спешили обнять друзей.

— Вигель, да это никак Тушнев, — проговорил Алексей, вглядываясь в осунувшееся, заросшее густой щетиной лицо, мелькающее из-за спины незнакомого майора. — Точно! Он! Федя!

Позабыв о достоинстве, Громов бросился навстречу другу и крепко обнял его.

— Живой! Живой! — повторял он, отстранял Тушнева, чтобы убедиться в своей правоте, и снова обнимал.

— Да хорош лапаться, Алёшка, — усмехнулся корнет, высвобождаясь. — Я-то живой, а всё твоё отделение… — Фёдор помрачнел.

— Авиновых тоже больше нет, — покачал головой Алексей. — Всем — Царство Небесное. Да пойдём же! — он схватил Тушнева за руку. — Там Вигель ждёт! Вон, сейчас из носилок вывалится, потом заново его перевязывай!

Друзья поспешили к энергично машущему рукой Вигелю. Тушнев склонился над ним, пожал протянутую руку.

— Эк, тебя угораздило, — покачал он головой.

— Мы сперва думали, что он помер, — вставил Васильев. — А он жив оказался.

— Пока ты там у поляков отдыхал, пришлось немного повозиться, — ответил Вигель. — Ничего, скоро встану на ноги. Мне ещё этому хлыщу морду набить надо, — он указал на Алексея.

— За что? — удивился Тушнев.

— За Модеста, — улыбаясь, пожал плечами Громов. — Ты, наверное, тоже не знал? Так зовут нашего Вигеля.

— Модестом? Твоё имя? Правда, что ли?

— Всё, когда встану — убью обоих, — деланно прошипел Вигель и тихо рассмеялся.

Вместе с военными освободили и отца Афанасия. Все эти месяцы он провёл в заточении вместе с офицерами, ободряя их словом Божьим. Пропустив всех вперёд, отец Афанасий прошёл незамеченным и сразу по разрушенным улицам направился к церкви. Здание встретило его запустением, разбитыми окнами и разгромом внутри. Но стены стояли целёхонькие, на маковке возвышался крест, и в колокольне висели печальные колокола. Покряхтывая, отец Афанасий взобрался на колокольню, перекрестился и взялся за верёвки. Колокол отозвался унылым боем, больше похожим на стон.

— Что ты, миленький, — проговорил отец Афанасий, перебирая верёвки, — всё хорошо ведь. — Колокол снова ударил, и в его бое послышалось удивление. Тонкими голосами к нему присоединились колокольцы, захлёбываясь от радости пробуждения, зазвонили, затрезвонили. — Церковь отстроим, мёртвых помянем, о живых помолимся. Слава тебе, Господи!

Колокольный звон понёсся над Прагой, ликующе праздничный, воспевающий торжество жизни над смертью и призывающий к миру. Слыша его, стыдливо молчали колокола, когда-то возвестившие о начале кровавой заутрени.

Возвращение пленных, разговоры с ними и воспоминания о трагичных весенних днях снова запалили в сердцах солдат огонь ненависти. Многие поглядывали на нетронутую Варшаву и стискивали зубы, мечтая о возмездии. Поэтому Суворов благоразумно решил оставить корпус Ферзена на этом берегу и не позволил ему вступить в Варшаву. Генерал-аншеф не желал дальнейшего кровопролития и хотел завершить польскую кампанию мирным путём. А солдаты и офицеры из бывшего варшавского гарнизона могли не сдержаться, снова оказавшись рядом с местами убийства своих товарищей или заметив среди горожан обидчиков. Васильев и Тушнев были, конечно, этим решением недовольны, зато Алексей тихо ликовал, что оказался приписанным к другому корпусу, и никто не вспомнил, что он тоже из варшавского гарнизона.