Книга Любовь великих. Истории знаменитых пар, страница 73 – Наталья Ярошенко

Блок благодаря своей тонкой поэтической интуиции обнаружил в простых деревенских парнях, способных так живописно чувствовать все оттенки жизни, надежду на оздоровление замкнутой в «эстетической пещере» поэзии.

9 марта 1915 года в кабинет Блока вошел совсем молодой белокурый парень с ясными горящими глазами. Он смущенно поправлял свою новую цветастую косоворотку, на ногах у него были сильно стоптанные сапоги, а под мышкой он крепко сжимал книжку. На меланхоличном лице знаменитого поэта при взгляде на живописного незнакомца красивой славянской внешности появилось нечто вроде улыбки. Парень очень сильно походил на древнерусского языческого бога Леля. Так и казалось, что вот сейчас он возьмет свою волшебную свирель и сыграет на ней чарующую мелодию любви. Но юноша произнес неожиданно низким голосом: «Я — Сергей Есенин. Можно я вам почитаю свои стихи?»

Об этой встрече педантичный Блок сделал в дневнике такую запись: «Днем у меня рязанский парень со стихами. Крестьянин Рязанской губ… 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные».

Чтобы оказать молодому дарованию деятельное содействие, Блок тут же написал рекомендательное письмо приятелю: «Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка».

Сергей Есенин позже описал свое состояние в этот день при виде знаменитого литератора так: «Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот, потому что первый раз видел живого поэта» [44].

С этой встречи для молодого поэта из рязанской деревни началось не только восхождение к вершинам поэтического Олимпа, но и постижение столичной жизни. Вскоре почти во всех петербургских журналах опубликуют стихи молодого крестьянского поэта, а его самого станут наперебой приглашать на закрытые вечеринки в самые богемные салонные дома.

Включать в программу частушки Есенину посоветовал его приятель, уже бывалый в такого рода деятельности поэт Николай Кузьмин. По его мнению, стихи подобны лимонаду, а частушки — водке.

Как только Есенин прошел первый тест на признание таланта столичной публикой, его приняли в свои ряды так называемые новокрестьянские поэты.

Чтобы выжить в среде петербургских эстетов, поэтам из деревни жизненно необходимо было держаться вместе и помогать друг другу. Интуитивно они понимали, что интересны прежде всего своей неординарностью и колоритной народностью, поэтому вместо того, чтобы образовываться и шлифовать свой талант, кичились тем, что деревенские, и поэтому частенько выглядели как ряженые.

Вот как описал облик Есенина один из современников, присутствовавших на его выступлении: «Голубая рубашка, балалайка и особенно сапожки, напоминавшие былинный стих “возле носка хоть яйцо прокати, под пятой хоть воробей пролети”» [88].

Для того чтобы придать своим стихам побольше рязанского колорита, поэт стал частенько заглядывать в «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Даля, в основном в раздел устаревших и местных выражений. Молодой человек, уже достаточно долгое время проживая в столице, вдруг стал сильно окать — так, как это делают местные жители северных областей России, хотя сам он был родом с рязанщины, где местные жители скорее нараспев акают. Но сообразительный парень смекнул, что оканье больше смешит публику, поэтому срочно решил внедрить этот прием. И действительно, вскоре в газетах начали появляться хоть и снисходительно ироничные, но все же хвалебные отзывы о его выступлениях: «Стоило ему только произнести с упором на “о” — “корова” или “сенокос”, чтобы все пришли в шумный восторг. “Повторите, как вы сказали: ко-ро-ва? Нет, это замечательно! Что за прелесть!”»