Книга Всё, во что мы верим, страница 78 – Екатерина Блынская

— Пидтримай!

Ника стоит сверху, прикрывая русоволосую голову рукой. Печет, а она ничего не взяла.

Думала купаться, но дядька Павло сказал, что никакого купания. Тут не до купаний. Вершине хорошо видны снизу Никины крепкие белые как молоко лытки, лохматые края джинсовых обрезанных шорт и игриво завязанная под грудью голубая рубашка.

И вот он, зайдя за выступ, ощеренный рогозом, начинает бить ногами в неглубокой воде.

Вода темнеет от глея, от рваных травок, от ила, ряски и донной грязи.

Поперек почти растопырил Вершина кимлю и держит ее, сам поддавая ногами по дну, буруня воду, выгоняя из укромных ямок щук, сомов и вьюнов. Ему навстречу несутся они, напуганные, бьются тупо о борта кимли, о ее ячейки, связанные из конопляной веревки, а чуть впереди беснуется в воде дядька Павло.

Ника, присев, смотрит, как в пенных вавилонах мелькают гребешки рыб, напуганных дядькой, а вперед нельзя, там шумит Вершина. И рыба заходит в широкий зев кимли.

У Ники от жары на лбу появляются красные пятна, она хочет тоже прыгнуть в воду, но там грязь и пахнет стоялым илом. Наконец, побившись с водой, дядька Павло подходит к племяннику, берет противоположный край кимли и, задрав его вверх, пробует добычу.

Бьется рыба в кимле, сердитая и оглушенная.

— Во! Во! Добре! А ну, Веронича, прими!

И на берег из кимли быстрые руки Вершины и дядьки перекидывают змеящиеся тельца бескостных вьюнов, утконосых щурят, плоскогубых сомиков и красноперую сияющую плотву.

Ника двумя пальцами берет рыбу, не любит, но что поделать, жирные брюшки в ее пальцах крутятся, и почти полное ведро берет она и несет дальше, где под лозяными кустами Колька и дядька Павло снова ногами будят заспанную рыбу.

Ника бредет берегом, по колючкам и сизой, выжженной жаром траве.

В реке мелькает макушка Вершины, его сосредоточенное лицо, обрызганное черными потеками грязи, и он, увидав, как она смотрит и улыбается, улыбается ей в ответ.

Через час они уже бредут домой, накупанные в чистой воде, с выжатыми штанами на плечах.

Дядька Павло несет разбухшую тяжелую кимлю, Никита – ведро лоснящейся, трепыхающейся рыбы, а Ника, посасывая палец, уколотый о гребешок окунька, ступает позади, шаг в шаг, и небо уже густо замазано синевой, урчит и гукает вдали.

— Тай шо-то в этот раз дребненька рыба, – говорит дядька Павло. – Ну, ничего, завтра после дожжя наздыбаем щще…

Вершина резко оборачивается, подмигивает Нике, и та, краснея, поднимает вверх глаза.

— Приходь… Бабка рыбу испечет, – шепотом говорит Вершина, еще стесняясь своего нового ломающегося голоса.

Ника толкает его в спину.

— Иди… Приду, когда все полягают новости бачить.

— В девять приходь.

— Приду… Да не к тебе, малятко! – со смехом выдыхает Ника, Вершина отворачивается, а дядька Павло вскрикивает:

— Сколько время, говорю?! Молодежь, э!

Ника смотрит на розовые часики, приподняв руку. – Полпятого.

— Добре!

Втроем по зарослям болиголова с вывернутыми пунцовыми цветами они выходят на дорогу, ведущую к селу, а парить уже перестало, ветер косматит деревья порывами.

Через пять минут будут дома. Вершина, приотстав, ловит и жмет Нике руку, замечает кровь, которая еще не запеклась, и на нем лица нет от обиды.

Ника выдергивает руку.

Она не придет вечером, даже хоть просто так, посидеть рядом с Вершиной, это им разрешают, но она не придет. Побежит в клуб, до Никиты. А Вершина будет лежать один на летней кухне, слушать, как дождь стучит по шиферу, и страдать от того, что пахнет кислым молоком и вареной картошкой с грубы, а из-под кровати лезут паршивые котята. Вот бы можно было оказаться с Никой рядом, тут, гладить ее лицо, слушать ее сердце у груди, и она будет смотреть глубоко и страшно, как иногда смотрит… Он будет ждать – да так ничего и не дождется. А дождется уже потом-потом… И то дождется не правды, а игры.